Страда

Тебе, тебе ли не понять Лесную тишь и синь болота, Ту землю, что пришлось пахать, Горячей кровью поливать И орошать соленым потом!

ПРИСЯГА

Гулко падали листья в ночь, Звонко сыпались в август звезды. Нам никто не может помочь: День и ночь Фронт уходит прочь… Ох, как душен Холодный воздух! Обложили село кольцом, Топчут травы чужие солдаты. И над школьным резным крыльцом Хлещет свастикой флаг в лицо, Глуше, глуше боев раскаты. Кто нам скажет: когда, Когда Возвратятся наши с победой? На селе — не в страду страда: Придавила людей беда, И пути всего — до соседа. За село однажды тайком Ночь свела сыновей солдаток: Мы на цыпочках, босиком, Где бегом, но больше ползком — Прочь от вражьих колючих рогаток. Мы ложились земле на грудь, Забывали про все невзгоды, Замирали, страшась дыхнуть, Слово другу боясь шепнуть, Землю слушали возле брода. Под щекою в мягкой пыли, Где Желча у камней смеется, Билось сердце родной земли. Это значит — бои вдали, Это значит — Русь не сдается! Мне запомнилась эта ночь: Над рекою созвездий гроздья, И присяга — Отцам помочь… Гулко падали листья в ночь, Звонко сыпались в август звезды.

ПОЛЕ

1

Полюшко виды видало, Поле живет не с твое: Горькие песни певало, Тощее знало жнивье. Межи стояли, как стены, Только попробуй затронь — Вспомнит межу непременно В пасху Христову гармонь. Благословленные властью И помолившись кресту, Колья со злобною сластью Бились на шатком мосту. Пенясь, река завивала Сбитых в крутые ключи… В голос жена причитала, Только кричи не кричи… С майского ярого поля В шаткое вдовье крыльцо Веет голодною долей — Углится бабье лицо. Будь же ты проклята, Клята, В поле родимом межа!.. Нам ли не помнить, ребята, Время стыда-дележа?

2

Нас, кто о меж ах по книжкам Вычитал страшную суть, Поле вздымало, как вышка, В завтрашний день заглянуть. Щедро оно одаряло Нас прямотою борозд, Выдало смалу орала, В небе — по пригоршне звезд. В пожни мы к батькам послушно Бегали, видно, не зря: Зябкими росами души Нам омывала заря. Нрав непокорный и кроткий — Псковским увалам сродни. Валкой мужицкой походкой Вышли в недобрые дни.

3

Помним не кровные счеты Дедов в сивушном чаду — Старосты знаем работу Мы в сорок первом году. Жилистый, на руку крепкий, Филька свой час не проспал. Даже урядника кепку Где-то, подлец, раскопал. С хлебом на скатерти белой Бил чужеземцам поклон… Полюшко, Что ж ты хотело? Клятый вернули закон. На поле Филька покоен — Как же, евона взяла: Щупает землю ногою, Землю, Что людям была Радостью, родиной, болью, В ней и восход и закат… В бороздах крепкие колья, Словно занозы, торчат. Враз обескровились зори, Криком хотелось кричать!.. Горькое плакало горе В полюшке нашем опять. Будто и не было детства. Вот он — Мужания срок. Приняли дети в наследство Мести нелегкий зарок. В дружбу подпольную веря, Мы в лопоухий бурьян Ставили, словно на зверя, Волчий на Фильку капкан. И довелось посмеяться: Фильке раздроблена кость. Но матерям отдуваться За малолеток пришлось. Поняли: Волчьи капканы Надо сберечь про запас. Слово с тех пор «партизаны» Стало священным для нас. В пади Сорокина бора, В топи Соколичьих мхов Нас проводили просторы Под переклик петухов. Шли по родимому полю, Взяв его силу и страсть, Чтоб усмехаться от боли, Чтобы без крика упасть. Волю неслыханной болью Мы закалили, как меч. Ради родимого поля Можно ли сердце беречь?

4

Можно ль тому удивляться, Что мы вернулись опять? Поле кричало нам: «Братцы!» — Руки тянуло обнять…

МАТЬ

В тот вечер холодный, В тот вечер Ты долго за ротою шла. Как ворон, на скорбные плечи Садилась чернющая мгла. С бойцами усталыми рядом Ты шла далеко за село И вслед Всепрощающим взглядом Глядела, глядела светло. Мы в ливни ходили стальные И видели: Рядом ты шла По гневной великой России, Спасала в минуты лихие И совестью нашей была.

ПОБРАТИМ

Бывает, пооблепит лень Тягучей паутиною… Тогда — как совесть — Давний день Встает с тропой лосиною, С медвежьей Васькиной спиной — И я за ней, Как за стеной. Ты мог послать на мост меня — На страшное и вечное. И все же сам В разгар огня Ушел тропой приречною. Ушел, Чтоб я остался жить: Довоевать и долюбить. Не знаю: Дрался ль за двоих В те годы горевые? Но помню я, Что болью Стих Обжег меня впервые. С тех пор, Василий, побратим, В тяжелый час И в светлый миг Я помню тяжкие пути, Что наперво душой постиг, И твой последний, Главный бой, — Он стал мне клятвой И судьбой! Тот бой несу, Что крест литой, Как взрыв, в душе упрятанный, Стал радостью и маетой, — В крови, Да незапятнанный. Василий, Он тебе под стать, — Мне совесть по нему сверять!

ПАРТИЗАНЫ

С плеч избитых, С израненных спин Дула черных зрачков Не сводили. В ельник частый За дальний овин На расстрел партизан уводили. Над землею Кровавый восход, Стыл над гумнами месяц глазастый. Два мальчишки В последний поход Отправлялись по хрусткому насту. Шли раздетые, Шли босиком, След багровый в снегу оставляли. Их в деревне за каждым окном Наши матери благословляли. Сколько пролили женщины слез, Пряча скорбные очи в косынки… А у них Даже в жгучий мороз В потемневших глазах Ни слезинки! На висках седина — Не беда: Время Знаком отличия метит Тех, кто клятву великую дал Быть за волю Отчизны В ответе.

ПЕРЕД АТАКОЙ

Потускнела заката медь, Край передний во тьму погружен. На дыбы привстал, как медведь, У сожженной деревни клен. Близко утро, Но нам не до сна: Пробегает мороз по спине. Будто каменная, Тишина Надавила на плечи мне. Ты поймешь меня, друг, всегда, Сам окопную знал тишину, Сам в минуту прожил года, На войне ожидая войну.

ВДОВА

Дорогие, да сколько ж вас По российским бескрайним далям Незабвенных своих провожали В лихолетья набатный час? …Вот ведь время-то как течет! А давно ли, кажется, было! Ничегошеньки не забыла, Свято верила: мой придет! А потом — извещенье: «Андрей…» Ох, как сердце твое кричало!.. Сколько ты ночей отмолчала, Неприкаянной, Сколько дней? Только время, как мудрый врач, Ножевые, душевные раны Врачевало. И поздно ль, рано — Звонче радость, И тише плач.

НА ЛИНИИ МАННЕРГЕЙМА

Я приемлю это запустенье, Прошлого вдыхая горький чад: В два обхвата стены Маннергейма, Чахлою испятнаны сиренью, Будто спины мамонтов, торчат. Из-под сосен смотрят амбразуры — Не страшней пустых барсучьих нор. А представь: из этакой вот дуры Бьют по наступающим в упор. Под прямым, кинжальным, перекрестным Снег едва ль от смерти заслонит. Люди, как подкошенные сосны, Падали в искромсанный гранит. Политых хмельной солдатской кровью, Сколько здесь покоится могил! Лишь ракитник горестно, по-вдовьи, Голову над ними приклонил. Время боль утрат не притупило… Знаю я, что не когда-нибудь, А теперь Растет такая сила, Чтоб народы к братству повернуть. Верю я, что люди запустенью На святом совете предадут Так же вот, как стены Маннергейма, Самый страшный — атомный редут.

О СЕБЕ

Деревни вдоль реки, Как поезда, С проулками, С ольховым ломким тыном… Мне по душе В вагонах тех езда. Но, кажется, Я снова опоздал: Прослыл в своем селенье Блудным сыном. Но в чем моя вина? Безус, простоволос Из дома бросился, Что из вагона, — И кубарем скатился Под откос. А поезд громыхал По перегонам. Я шел в огонь, Вжимаясь в землю, полз, От злости в голос выл, Совсем по-бабьи. Деревню, Как потрепанный обоз, Бросало, будто в пропасти, В ухабья.