Странница

– Я спросил у него. Не хочет говорить.

– У всех есть свои секреты.

– Тебе не кажется, что этот секрет имеет к нам непосредственное отношение? – хмыкнул шут и почесал шрам. – Я, конечно, расспрашивать не стал. Может, он скажет тебе.

– Не хочу говорить об этом.

– Не будем, – легко согласился шут. – Какие у тебя волосы сегодня красивые… Им идет дождь, наверное. Не возражай, пожалуйста. Ты опять забыла, что я могу говорить только правду, и ничего, кроме нее? – Он положил руки ей на плечи и тихо сказал: – Я люблю тебя. Ты – моя жизнь. Мне есть, ради чего жить.

Лена глупо хихикнула:

– А тебе не кажется, что какая-то уж очень мелкая цель в жизни: заботиться о женщине?

– Нет, – удивился он, – почему мелкая? И разве ты обычная женщина?

– Абсолютно! – с удовольствием сказала Лена. – Это даже Странница подтвердила – мы как раз настолько обычные, настолько усредненные, что именно поэтому нам дано право решать, как жить тому или другому миру.

Шут пожал плечами.

– Да мне на Странницу плевать… если не сказать грубее. Ты свою… усредненность тут уже пару раз так хорошо доказывала… Впрочем, если тебе нравится в это верить – почему нет?

– Маркус начал наше знакомство с того, что объяснил мне, какая я незаметная и вообще.

– С тех пор целый год прошел. Он тебя принял за Странницу, но сейчас-то он так как не считает. Лена, ты можешь думать о себе все, что угодно. Но ведь и мы можем думать все, что угодно, правда? Ты судишь по тому, как привыкла, как тебе какая-то самоуверенная тетка сказала, по тому, что думаешь. в конце концов. А остальные – по тому, что ты делаешь. А я тебя просто люблю. Нет. Не просто. Гораздо больше, чем просто. Не спрашивай почему. Я все равно не знаю. Зато знаю, о чем ты думаешь. Лена заинтересовалась, и он прошептал: – О Милите. О том, что он может ночью проснуться, понять, где я и что мы делаем. И это будет для него отдельным наказанием. Ну вот, ты краснеешь, значит, я угадал…

* * *

Увидев утром, что Милит выходит из их дома, да не один, а с Леной и ее свитой, эльфы удивились, но приняли как должное. Значит, Светлой так зачем-то надо. И уже в обед они подвинулись, чтобы освободить Милиту место за столом, а через пару дней, закончив со своей прежней работой, он уже снова строил дом, с ним уже разговаривали, хотя Лена не сказала бы, чтоб очень дружески, и уж точно никто не пинал его и не толкал. Ариана покачала головой: «Я не могу простить его так быстро». Лиасс ничего не заметил. Демонстративно. Лена не рискнула у него спрашивать, но пообещала себе обязательно это сделать. Когда-нибудь. Лиасс у эльфов был вознесен на божничку, но для Милита он был вообще всем. И Лена видела, что как раз отношение Лиасса ранит его больнее всего. Она ловила надежду в синем взгляде, когда он смотрел на проходящего мимо Владыку, но Лиасс его в упор не видел, и надежда гасла. И в то же время Милит был… удовлетворен. Именно так. Словно он сделал то, чего долго добивался.

Стало заметно прохладнее, погода была восхитительная. Здесь сентябрь был сплошным бабьим летом, да и октябрь тоже, по-настоящему осень подступала только в середине ноября, а зима начиналась. как ей и положено, строго в декабре. Эльфы вовсю вкалывали на полях, собирая свой первый урожай на этой земле. Даже без будущей ярмарки голод им не грозил, потому что урожай был отменный – Лиасс был очень доволен. Овощи перли и крепчали, что местные, что те, которые принесли с собой эльфы, а один то ли овощ, то ли фрукт, смутно похожий на очень мясистую помидорину солнечного цвета, чрезвычайно понравился Лене своей универсальностью: его можно было есть сырым, вареным, жареным, соленым – и все вариации были вкусными. За лето эльфы оборудовали рудник и уже начали добывать высокосортное серебро: первый слиточек подарили Лене, второй – королеве. Лена отдала свой ювелиру, а уж что он там из него делал, она пока не знала.

Когда они все успевали, невозможно было понять. Лена иногда вспоминала свой институт. Очень уж сильно опаздывать у них было не принято, так что к половине десятого народ исправно сидел на своих местах: девчонки красились, мужчины досматривали сны, в половине одиннадцатого массово пили чай, в час разбредались на обед, в четыре снова пили чай, в шесть кабинеты уже пустовали. Откровенных бездельников у них вроде не было, точнее, Лена так думала, пока не посмотрела на эльфов. Кайл, правда, уверял ее, что это не так уж для них и типично, вот когда жизнь войдет в норму, они и работать будут не по четырнадцать часов, но ведь еще не для всех построены дома, фермеры тоже не везде еще обустроились, а женщинам и детям не стоит зимовать в палатках, да и нельзя же зависеть от того, что привезут на ярмарку торговцы, стоит обеспечивать себя самим.

Лене делать было особенно нечего, разве что путаться под ногами у Арианы. Ариана, правда, на огороде не горбатилась и еду для молодежи не варила, зато постоянно занималась составлением лекарств и лечением немногих больных. Лене было доверено сортировать высушенные травы. Такая работа была как раз по ней: размеренная, спокойная и требующая усидчивости. Ариана поначалу контролировала, потом перестала, и Лена собой даже загордилась. Они много разговаривали – и о своем, о женском, причем откровенность эльфийки Лену все еще пугала, а Ариану забавляла застенчивость Лены, которая ну никак не могла себя заставить обсуждать, например, особо интимные ласки шута. И о прошлом. Ариана спокойно говорила о том, что Лену заставляло сдерживать слезы: о смерти мужа, об изнасиловании, о казни брата. И о будущем – тут фантазировали обе. И о Трехмирье.

Вот под влиянием этих разговоров у Лены и начало свербеть под ложечкой. Ей хотелось посмотреть, что стало с Трехмирьем. Попробовать разнюхать, нет ли где партизанских отрядов чудом уцелевших эльфов. Ведь удалось ей попасть точно на место казни Милита. Почему бы не попробовать?

Советоваться ни с кем, особенно с эльфами, она не собиралась. Наверное, просто понимала, что любой станет ее отговаривать. Их фатализм и вытекающая из него безжалостность Лене не нравились, потому она старалась лишний раз не провоцировать. Вопрос был только в том, кого взять с собой: Кариса или Маркуса – и как убедить шута, что ему там точно делать нечего. Беспокойство становилось все сильнее, уже не только шут чувствовал, но и замечал Маркус, замечала Ариана, обратил внимание и Лиасс, и Лена с трудом от них отвертелась: а не хочу об этом говорить – и все, мое, Светлое, дело. Подействовало. Лиасс только поклонился слегка, но наверняка приставил к ней кучу шпионов. А уходить можно из любой точки. Хоть из собственной кровати.

Маркусу она просто все рассказала. У него тут же вспыхнули глаза.

– Шута брать нельзя. Но уговорить его точно не удастся.

– А если мы сбежим? Оставим записку.

– Когда ты в тот раз сбежала, он чуть не свихнулся – связь оборвалась, он тебя не чувствовал.

– Во-первых, сейчас, может, и почувствует. Маркус, у нас связь, по-моему, весьма усилилась. Во-вторых, он будет знать, где я и что ты со мной. В-третьих, этот амулет дает Лиассу возможность знать, что со мной все в порядке. Мы постараемся побыстрее вернуться… хотя время по-другому течет. Вдруг мы вернемся через сто лет.

Маркус захохотал:

– Сколько ходил, такого не бывало. Самое большое пара месяцев разницы. Правда, шут за пару месяцев свихнется и перережет половину эльфов.

– Почему перережет-то?

– Потому что ты не за Трехмирье волнуешься, а за них. Милиту уж точно несдобровать. Ладно-ладно, шучу я! Я вижу, тебе неймется. Ну давай сходим… А ты уверена, что сможешь меня провести?

– Нет, конечно. Откуда я могу быть уверена, если у меня совершенно случайно все получается. Но попробовать-то можно.

Маркус сбегал к Карису. Того не оказалось на месте, и Проводник стащил у него лист бумаги и перо с чернильницей.

– Ну, пиши.

– А ты не умеешь?

– Умею, – обиделся Маркус.

– Вот и пиши, потому что я не умею. Понимаешь, когда я ваши буквы вижу, я понимаю, что написано, но не читаю. И уж точно не смогу написать. Пиши. «Рош, мы с Маркусом в Трехмирье, постараемся скоро вернуться».

– И все? – спросил Маркус, ровно и быстро выводя странные значочки. – Я не уверен, что «Рош» пишется именно так. Есть два варианта, но мне кажется, что у него древнее имя. Ладно, он поймет. А что-нибудь вроде «люблю, целую»?