Странный Томас

За спиной послышался голос Оззи: «О Боже, и как это люди берут в рот врага, чтобы он похищал их разум». [34]

Обернувшись, я увидел его с подносом, на котором стояли два стакана с вином и тарелка с кубиками сыра в окружении крекеров.

Поблагодарив его, я взял один стакан и вновь посмотрел в окно.

Боб Робертсон более не стоял там, где я только что его видел.

Рискуя попасть под горячую лапу Ужасного Честера, я шагнул к окну, посмотрел направо, налево.

34

«Отелло», В. Шекспир, в переводе М. Лозинского («Зачем люди могут принимать в свои души врага, убивающего их рассудок» — в переводе П. Вейнберга. «Самим вливать в свой рот отраву, которая превращает тебя в дурака и скотину» — в переводе Б. Пастернака).

— Ну? — нетерпеливо спросил Оззи.

Видимо, Робертсон ушел, и очень быстро, по какому-то срочному делу.

И его поспешное исчезновение, пожалуй, напугало меня даже больше, чем внезапное появление у забора. Если б он хотел следить за мной, я бы пошел навстречу его желаниям, чтобы знать, где он находится. Информация о местоположении врага лишней не бывает.

— О Боже, и как это люди берут в рот врага, чтобы он похищал их разум, — повторил Оззи.

Отвернувшись от окна, я увидел, что поднос он уже поставил и теперь поднял стакан, словно произнося тост.

Стремясь взять себя в руки, я ответил:

— Иногда выпадают такие трудные дни, что мы просто не можем заснуть, не позволив вину украсть наш разум.

— Юноша, я не прошу обсуждать эту цитату, спрашиваю лишь, откуда она.

Однако я пока мог думать только о Робертсоне.

— Сэр?

— Из Шекспира! — В голосе Оззи слышалось легкое раздражение. — Я задал вопрос, чтобы помочь тебе сдать экзамен, а ты все равно провалился. Это фраза Кассио из третьей картины второго действия «Отелло».

— Я… отвлекся.

Указав на окно (Честер успел угомониться и вновь пушистой грудой спокойно лежал на подоконнике), Оззи изрек:

— Разруха, которую эти варвары оставили за собой, навевает грустные мысли, не так ли? Напоминает, сколь тонок налет цивилизованности.

— Сожалею, что приходится разочаровывать вас, сэр, но мои мысли были не столь глубокими. Я просто… просто подумал, что узнал проходившего мимо человека.

Подняв стакан в пятипалой руке, Оззи произнес новый тост:

— Да будут прокляты все злодеи.

— Не слишком ли сильно сказано, сэр… прокляты?

— Не мешай ходу моих мыслей, юноша. Просто пей.

Поднося стакан ко рту, я вновь посмотрел в окно.

Потом вернулся к креслу, в котором сидел до того, как услышал шипение кота.

Сел и Оззи, но его кресло заскрипело куда сильнее, чем мое.

Я смотрел на книги, на прекрасные копии ламп от Тиффани, но уют гостиной более не успокаивал, я буквально слышал, как тикают мои наручные часы, отсчитывая секунды, каждая из которых приближала и меня, и всех остальных к 15 августа.

— Ты пришел сюда с тяжелой ношей, — продолжил Оззи. — А поскольку я не вижу подарка, следовательно, ноша эта — какая-то беда или проблема.

Я рассказал ему о Бобе Робертсоне. От чифа Портера сведения о черной комнате утаил, а с Оззи поделился ими, потому что его воображение могло воспринять все.

Помимо публицистики, он написал две серии детективных романов, которые имели успех у читающей публики.

Первую, как вы могли догадаться, о толстом детективе, который находит преступника, не выходя из дома, непрерывно сыпля остротами. А в оперативной работе он полностью полагается на свою очаровательную и атлетическую жену, которая его обожает.

Эти книги, говорит Оззи, основаны на подпитанных определенными гормонами юношеских фантазиях, которые поглощали его в подростковом возрасте. Да и теперь иной раз возникают.

Во второй серии преступления раскрывает женщина-детектив, очень приятная дама, несмотря на все ее неврозы и булимию. [35] Эта дама появилась на свет на пятичасовом обеде Оззи с его издателем, во время которого они отдавали предпочтение не столько вилкам, сколько стаканам для вина.

35

Булимия — резко усиленное чувство голода.

Не соглашаясь с утверждением Оззи, что у вымышленного детектива могут быть личные проблемы или привычки, пусть даже не очень-то и приятные, но он все равно будет оставаться любимцем публики до тех пор, пока автору удается вызывать у читателей сочувствие своему герою, издатель сказал: «Никому не удастся заставить широкую аудиторию читать о женщине-детективе, которая после каждой трапезы сует два пальца в рот, чтобы опорожнить желудок».

Первый же роман именно с такой героиней получил премию Эдгара По, которая для писателей, работающих в жанре детектива, равнозначна «Оскару». А десятая книга, недавно опубликованная, разошлась тиражом, превышающим любую из первых девяти.

И с серьезностью, которой не удается скрыть озорную ухмылку, Оззи теперь утверждает, что в истории литературы нет романов, со страниц которых изливалось бы такое количество блевотины, к вящему удовольствию множества читателей.

Успех Оззи ни в коей мере не удивляет меня. Он любит людей и слушает их, а его книги проникнуты любовью к человечеству.

Когда я закончил рассказ о Робертсоне, черной комнате и бюро с папками, набитыми сведениями о маньяках-убийцах, он сказал: «Одд, тебе нужен пистолет».

— Оружие меня пугает, — напомнил я ему.

— А меня пугает твоя жизнь. Я уверен, Уайатт Портер выдаст тебе разрешение на скрытное ношение оружия.

— Тогда мне придется ходить в пиджаке.

— Ты можешь сменить футболку на гавайскую рубашку и носить пистолет в кобуре, которая крепится к ремню на пояснице.

Я нахмурился.

— Гавайские рубашки — не для меня.

— Да, конечно, — в голосе Оззи явственно слышался сарказм, — твои футболки и джинсы превращают тебя в уникума современной моды.

— Иногда я ношу кожаные штаны.

— Обширность твоего гардероба потрясает. Ральф Лорен плачет от зависти.

Я пожал плечами.

— Я такой, какой есть.

— Если я куплю подходящее тебе оружие и лично обучу тебя, как им пользоваться…

— Благодарю за заботу, сэр, но я точно отстрелю себе обе ноги, и тогда вам придется писать серию романов о безногом частном детективе.

— Она уже написана. — Оззи глотнул вина. — Все уже написано. Только раз в поколение появляется что-то новенькое вроде блюющей женщины-детектива.