Стрелы Перуна

Святослав с вершины кургана смотрел на поле недавней брани. Солнце поднялось высоко. На берегу, залитом кровью, почти никто не шевелился. Глядя на тела воинов, можно было подумать, что все они мертвые. Но это было не так, просто смертельно уставшие ратники спали тяжелым сном где попадя. Кончилась битва, тут и свалились без сил. Храп здоровых и стоны раненых слились воедино. И ходили среди богатырских тел лекари-ведуны и те, кто не участвовал в сражении, будучи в запасном полку. Они перевязывали раненых, сносили тела павших на крутой холм у реки.

Печенеги делали то же со своими убитыми товарищами, и горестный заупокойный вой степняков оглашал кровавое поле.

— Святич! — позвал князь.

Телохранитель, пришпорив коня, взлетел на курган.

— Как только солнце перевалит за полдень, разбудишь всех воев. А сейчас прикажи полонянникам рубить деревья для прощального костра!

— Сполню, князь!

— И еще. Достань из реки лодию витязя Асмуда... — И снова при звуке этого имени голос Святослава дрогнул. — Прикажи Свенельду моим именем все изготовить для тризны по воям русским и за упокой славного богатыря Асмуда!

— Сполню!

— Поспешай!..

Когда солнце склонилось к западу, погребальный костер был сложен. Он представлял собой грозное и внушительное зрелище. На высоком берегу Дона руссы соорудили клети из березовых и дубовых стволов. Они заняли пространство на сто шагов в окружности, и высота нижнего ряда равнялась росту человека. На эти бревна рядами положили павших ратников в полном вооружении, каждый с обнаженным мечом в правой руке. Три ряда поленниц встали на первом настиле и приняли на себя всех мертвых богатырей.

На самой вершине смертного одра на шести поленницах поставили боевую ладью. Снизу к ней вела ступенчатая лестница, по которой внесли наверх тело воеводы Асмуда. Витязя посадили на высокий резной трон, отнятый в битве у врага. Старый воин был одет в богатый боевой наряд. На шее блестели ярко три золотые гривны — три высшие награды за ратную доблесть. К веслам смертной ладьи посадили двадцать самых знатных богатырей, павших в недавнем сражении. У подножия трона в ладью навалили горы разноцветного шелка, а по нему рассыпали несколько тысяч золотых и серебряных монет и три чувала пшеницы. Перед Асмудом на столике в золотых блюдах положили самые дорогие яства, какие только можно было найти в шатрах разбитого врага. В мертвой окостеневшей руке воевода держал кубок-ритон из турьего рога, до краев наполненный пахучим фруктовым вином.

За бортами боевого корабля лежали убитые четыре арабских коня в богатой сбруе. Тут же покоились мохнатые туши двух огромных медведей и тела двенадцати сторожевых собак. Рядом сидели по воле великого князя Киевского и волхва Перунова Дикобора десять связанных хазарских богатуров, взятых недавно в плен: на небесах в светлом мире бога-воина Перуна они будут рабами служить прославленному русскому воеводе.

Вокруг погребального костра стояли рядами тысячи ратников-руссов в полном боевом вооружении, все простоволосые. Печаль застыла на суровых, продубленных ветрами, меченых вражьей сталью лицах. Но не было стонов. Богатыри молчали, склонив чубатые головы: каждый думал о бренности всего земного, о трудах ратных и насущных, о счастливой жизни, которая только и есть там, в заоблачной дали — в светлых садах бога-витязя Перуна.

Сегодня на смертном пиру великому князю слово молвить. Умел дружины водить князь-витязь, умел и речь держать во славу воинов — братьев своих в битвах, победе и смерти:

— Руссы! Сыны трудов бранных! Братья мои перед грозным ликом Перуна! Там! — он десницей указал в степь. — Там ворог лютый бежит, устрашенный силой и доблестью русской! И возрадуются на небесах предки наши, ибо дань козарину мы нынче заплатили мечом разящим! И возрадуются чуры [144] , што нет уж больше ига козарского над Русской Землей!

144

 Чуры (др.-русск.) — деды, пращуры.

— Да возрадуются! — грянули дружины.

— Руссы! Братие и дружина! Кто столь смело мог ступить в пределы козарские?! То наша нога попирает Дикое Поле! Где гордый Хакан-бек Козарский?! Там! — Святослав указал на крепость. — Сидит, аки пасюк [145] в капкане, и дрожит, ожидая кары неминучей! И возрадуется отныне вся Русь Светлая, узрев позор ворога лютого, некогда дань бравшего по обеле [146] от дыма с народа русского! А ноне сам Хакан-бек готов ту дань заплатить за жизнь свою! Да не возьмем мы ее, бо Русь человечиной не промышляет! Не вороны мы, а соколы! И не бывать более козарам на Русской Земле!

145

 Пасюк (др.-русск.) — крыса.

146

 По обеле (др.-русск.) — по невольнику.

— Не бывать! — громом откликнулись дружины.

— Слава павшим могутам русским за труд их ратный! Они полегли на поле брани, чтоб утвердилась на земле сила добрая, щадящая во славу жизни праведной для трудов мирных, а не для злого огня войны! Слава подвигу руссов!

— Слава! Слава! Слава! — гремело над степью.

И дрожали от страха великого хазары за крепкими стенами Саркела. Закружилась голова и покачнулся, словно от удара богатырской палицы, каган-беки Асмид Могучий...

На тучных пастбищах у далекого Семендера испуганно оглянулся в сторону Дона-реки Великий Царь Шад-Хазар Наран-Итиль: кольнуло сердце предчувствием беды. Изумрудная зелень пастбищ показалась ему зачахшей и почерневшей, а светлые озера будто бы наполнились кровью. И потянуло гарью от далеких голубых гор. И сникли цветы в беспечно-веселом краю, где никогда не бывает войн. Глянул Царь-Солнце на шатер свой, а на золотой маковке ворон сидит и хриплым простуженным голосом накликает жуткий холод беды.

— К-ш-ш! — замахнулся Иосиф на вещую птицу.

Красный тургуд рванул богатырский лук, пустил стрелу и с десяти шагов не в ворона попал, а в священный золотой диск — символ Вечного Животворящего Солнца. В ужасе завыли хазары...

— Прощайте, братие! — прокатился над дружинами мужественный голос Святослава. — Волхвы! Исполните волю бога Перуна!

Четверо благообразных седовласых старца в длинных белых хламидах подошли с разных сторон к костру и поднесли к нему пылающие факелы. Еще ранее пропитанные дегтем и смолой березовые плахи загорелись сразу.

Неистовое пламя рванулось вверх и через мгновение огонь невиданных размеров взметнулся под небеса.

Секущий жар коснулся дружин. Пламя грозно гудело, снопы искр с грохотом рвали воздух, дым черный, смрадный столбом клокотал в небе. За огнем и дымом скрылся костер и разглядеть там что-либо было невозможно.

Богатыри русские встали на колени, воздели руки к небесам и хором просили:

— Пер-рун! Прими в дружину свою славных воителей Руси!

Святослав стоял с обнаженным мечом в поднятой руке, и вторил своим богатырям.

— Прощайте, братие! Вы пали за Русь Светлую! И мы не забудем вас!

Когда костер прогорел и к пылающим углям можно было подойти близко, воины встали в десять плотных рядов и пошли мимо со шлемами полными земли. Каждый высыпал скорбную долю на угли и проходил дальше...

Вот уже покрыт нещадный жар, только тонкие струйки дыма прорываются из-под рыхлого чернозема. Через малое время и они задохнулись, а воины все идут и идут и, кажется, никогда не будет им конца.

Вот уж и солнце коснулось вершин деревьев. В степи над Доном-рекой вырос огромный земляной холм — последнее пристанище могучих богатырей! А из шлемов живых все сыпалась и сыпалась земля и рос курган для памяти потомкам...