Стригунки

Наташа хотела спросить об этом Олега, но мешала учительница. И когда та, наконец, вышла, Наташа быстро расстегнула портфель, достала письмо и протянула его Олегу:

— Ты писал?

Олег пробежал глазами письмо и покраснел:

— Не я! Это кто-то подстроил.

В правдивости его слов Наташа не сомневалась.

А Олега охватило волнение. Ему вдруг захотелось, чтобы он написал эту записку, чтобы они встретились с Наташей вечером в пустынном актовом зале. Но он сказал:

— Кто это додумался?

Наташа волновалась не меньше, чем Олег.

На столе лежала стопка тетрадей. На верхней было написано: «Контрольная работа по химии ученицы 7-го класса школы рабочей молодежи № 128 Судаковой Е. Д.». Учительница химии по совместительству работала и в школе для взрослых.

Олег взял тетрадь и сказал:

— Вот трудно небось людям учиться! Отработал на заводе — и в школу. Когда ж уроки учить?

— Конечно, трудно, — быстро ответила Наташа. — Мой папа вчера двойку получил. Мы всю ночь с ним задачи решали. Даже сейчас спать хочется.

— Хочешь, я к вам приходить буду, и мы вместе его задачки решать будем? — предложил Олег.

— Да нет, Олег… Я сама справлюсь. Когда я помогаю папе — ничего: я дочка. Ну, а если ты будешь, папе стыдно будет!

Помолчали.

— Я выведу ее на чистую воду, — неожиданно сказала Наташа.

— Кого? — удивился Олег.

— Евстратову.

— Ты, значит, думаешь, что это она?

— Да.

— Давай вместе выведем.

Наташа и Олег весело рассмеялись.

Глава тридцать девятая

В то утро, когда Наташа и Олег хотели осуществить свой план — вывести Евстратову на чистую воду, — произошло событие, взволновавшее не только седьмой «А», но и всю школу.

На третьем этаже, у витрины, где вывешивалась «Пионерская правда», толпились ученики разных классов. Даже десятиклассники. На первой страничке газеты «Пионерская правда» под заголовком «Урок» было помещено стихотворение. Ничего в нем примечательного не было, кроме подписи: «Инна Евстратова, ученица 7-го «А». Москва, 813-я школа».

Многие, особенно девочки, шумно восторгались. Некоторые ученики других классов, не знавшие Евстратову в лицо, заглядывали в седьмой «А», но Инна еще не приходила.

Рем по поводу творчества Евстратовой высказался скептически:

— Не стихи, а так себе…

— Тебе все так себе, — ответил ему Мухин. — Если в газете напечатали, значит стихи стоящие. Какую-нибудь дрянь печатать не станут. Ты вот в прошлом году стишки написал, так их и в стенгазете никто читать не стал.

Рем был уязвлен, но отвечать счел ниже своего достоинства.

Инна вошла в класс перед самым звонком. Она не вошла, а буквально вплыла, снисходительно раскланиваясь с теми, с кем дружила, и торжествующе поглядывая на тех, кого считала недругами.

После второго урока, когда учительница биологии вышла из класса, а ребята не успели еще покинуть своих мест, Наташа решительно подошла к учительскому столу и подняла руку.

— Ребята! — громко сказала Наташа.

Класс встрепенулся.

По тону Губиной, по решительному и взволнованному выражению ее лица ребята поняли, что Наташа собиралась сообщить что-то значительное.

— Ребята! — повторила Губина. — Мне по почте пришло письмо. Вот это. — Наташа показала голубой конверт. — Я вам его прочитаю.

Класс замер. Узнав конверт, Евстратова побледнела, но, стараясь не выдать себя, оживленно прошептала соседке:

— Вот интересно!

В классе наступила полная тишина. Прочитав письмо, Наташа обратилась к Олегу:

— Зимин, скажи, ты писал это письмо?

Олег, будто отвечая учителю, встал:

— Честное пионерское, не я писал!

Инна побледнела еще больше.

— Кто же тогда написал мне от имени Зимина? — продолжала Наташа.

Все молчали.

— Тогда, ребята, я приколю это письмо к стенгазете. Пусть все узнают, чей это почерк. Пусть будет стыдно тому, кто этим занимается. — Наташа достала из кармана фартука английскую булавку, приколола письмо к стенной газете и вышла из класса.

Весь день класс толковал о стихах в газете и письме, полученном Губиной. Посматривая на письмо, некоторые говорили: почерк Евстратовой.

— Теперь понятно, почему Зимин вчера к Фатею не пришел, — сказал во время переменки Мухин Коле Никифорову.

— Дурак, — ответил Коля.

— Точно, дурак! Свидания назначают. Любовь…

— Ты дурак!

— Я?

— Ты! Никаких писем Олег не писал и ни на какие свидания не ходил. Он дома сидел. Я точно знаю! Его мать вчера к Фатею не пустила.

Глава сороковая

Ребята заметили, что в последнее время Иван Дмитриевич почти совсем перестал уделять внимание их работе. Наскоро проверив принесенные ребятами из дому готовые кирпичи, Фатеев раскладывал на кровати, на стульях, стоявших рядом, книги и без конца читал, рисовал, чертил.

— Все, что мы делаем, Василий, — сказал однажды сыну Иван Дмитриевич, — игрушки.

— Как игрушки?

— Очень просто. В кирпиче я теперь уверен. Но в массовое производство его так пускать нельзя: долго, дорого, непрочно.

Иван Дмитриевич взял со стула асбестовую коробочку, привезенную в свое время с завода металлоламп.

— Кирпич надо делать по такому принципу: штамповать, одновременно впрессовывая в него константановые пары, и после обжига заливать сплавом. Такое производство можно автоматизировать.

Вася присел на край кровати, и отец подробно стал рассказывать ему, как он думает спроектировать автоматический завод.

Шли дни.

Ивану Дмитриевичу нужно было делать чертежи, эскизы, писать. Чертежная доска, которой он пользовался раньше, до операции, теперь, когда он мог работать только сидя в постели, уже не годилась. Иван Дмитриевич сооружал перед собой пирамиды из книг, клал на них доски и дощечки, начиная от шахматной и кончая доской для резки овощей, но все эти постройки быстро разрушались. Фатеев был в отчаянии. Нужна была доска, которая бы на шарнирах отодвигалась и приближалась, поднималась и опускалась.