Студзянки

Светит луна, но ее почти не видно в клубах дыма. Пыль толстым слоем осела на очках. Здесь не то что в Италии — и дороги другие, и война ожесточенная. В проклятой Польше за каждым кустом могут сидеть партизаны. Перед глазами у Дингера еще стоит березовый крест, под которым похоронен у железнодорожных путей на окраине Едлиньска вместе со многими другими полковник командир 1-го гренадерского полка его дивизии, убитый партизанами. Кладбище растет с каждым днем. Это не то что в Италии…

Внезапно унтер-офицер чувствует, что переднее колесо мотоцикла вязнет в чем-то мягком. Дингер теряет равновесие и падает на землю. Сжимая зубы, вынимает из кобуры пистолет, отползает в сторону и прячется за высокой межой, готовый к обороне. Облегченно вздыхает: вместо окрика «Руки вверх!» он слышит жалобный визг и видит черного пса, который, хромая, бежит по полю. Его охватывает злость и в то же время чувство благодарности судьбе за то, что это всего лишь собака, а не партизан. Позже он так и напишет в своих воспоминаниях.

Последние машины 74-го гренадерского полка 19-й танковой дивизии покидают Грабноволю, когда Дингер подъезжает к деревне с юга. На дороге — бронетранспортеры с минометами, гремят гусеницы танков, а рядом на поле, пытаясь грохотом выстрелов замаскировать перегруппировку, ведет огонь артиллерия.

— Пакет из штаба танковой дивизии «Герман Геринг» подполковнику Древсу! — кричит связной.

— Он в конце колонны, — отвечает из темноты какой-то гренадер, шагающий рядом со взводом.

— Спасибо, — говорит связной.

— Тебе тоже спасибо,— бросает тот. — Наклал в штаны твой Геринг и тащит нас ночью на большевистскую бойню…

Дингер отдает пакет офицеру в стальном шлеме, берет расписку и несется обратно, думая, где бы устроиться после возвращения в Волю-Горыньску, чтобы спокойно поспать хотя бы часа два. Ночи, проведенной на мотоцикле, достаточно, чтобы свалить с ног любого. Пока он доедет, уже рассветет.

В ночь на 12 августа обе стороны не предпринимали серьезных атак. Теперь на рассвете меняются часовые и дозоры. С грузовиков разгружают снаряды, полевые кухни везут горячую пищу, которая будет и завтраком и обедом: ведь только вечером следующего дня удастся пробраться в передовые части.

Но ни кухни, ни боеприпасы не попадут в 1-й батальон 137-го полка, в единственный батальон, который сражается без отдыха. Снова и снова, десять часов подряд, этот кусочек земли, перепаханный бомбами и снарядами, подвергается атакам то с севера, со стороны леса, то с юга, от Грабноволи. Перед окопами растет число трупов гренадеров. Но немало убитых и раненых в окопах и защитников, однако батальон удерживает свои позиции, не пытаясь вырваться из окружения: приказ требует драться на месте.

Радист старшина Иван Савченко передал сообщение:

«Батальон удерживает свои позиции. Кончаются боеприпасы. Взяты в плен солдаты из 74-го гренадерского полка. Опасаемся, что на рассвете будет сильная атака. Просим артиллерию дать заградительный огонь по высоте 132,1…»

Савченко прерывает передачу и хватается за автомат, так как между стволами деревьев раздаются очереди.

Ура-а-а!

В Повислянских рощах все готово к атаке. Окопы, отрытые ранее советскими солдатами, теперь заняли 2-я рота хорунжего Гугнацкого, 2-й взвод хорунжего Бойко из 1-й роты, 3-й взвод противотанковых ружей сержанта Гаврича и 2-й взвод станковых пулеметов старшего сержанта Блихарского — всего почти двести человек.

Под деревьями стоят замаскированные танки роты поручника Козинеца, а среди них — советский 46-тонный ИС, который огнем своей мощной 122-мм пушки должен поддержать атаку с места.

Теперь уже никто не думает о том, успеют ли подразделения прибыть вовремя и подготовиться. Все обсуждено и согласовано — сначала артналет, затем, через пять минут, поднимается пехота, у самой деревни ее догонят танки и вместе ударят на Студзянки.

После захвата деревни и перекрестка дорог подразделения должны окопаться и удерживать захваченное.

Оружие проверено, в гранаты вставлены запалы. Телефонная линия, связывающая батальоны с командованием, действует безупречно, и даже капризная рация принимает контрольные сигналы.

И все же беспокойство осталось. Что произойдет, когда небо на востоке посветлеет, когда прозвучит команда и бойцы пойдут по еще темному полю отвоевывать у немцев то, что те захватили пять лет назад. Испугается их враг или срежет пулеметными очередями?

Как называется деревня, что перед нами? Студзянка или Студзянки? В листьях шелестит утренний ветерок, сдувает пепел с углей, и становятся заметными рыжие пятна — остовы сожженных домов. Далековато, черт возьми, а поля голые и ровные, обычные польские поля, такие удобные для пахоты.

И названия обычные — Повислянские рощи, высота Ветряная, Студзянки. Не такие звучные, как крутая, гремящая барабанным боем Сомосьерра. Не такие боевые, словно краткая команда, как Кирхольм. Не такие экзотичные, как Монте-Кассино, звучащее будто слово священника перед алтарем.

«Впрочем, и тех названий раньше никто не знал», — думает подпоручник Владислав Светана. Он сидит на сброшенном с танка запасном баке, жует сладковатый стебель травы. Раньше командиры сидели на барабанах, но времена меняются. Запасной бак не хуже.

В окопе у Гугнацкого — наблюдатель с биноклем, посыльный, связные из шести взводов, телефонисты, Зося Вейде с рацией и санитарка — двадцатилетний старший сержант Зенфира Лепешиньская, представляющая медицинскую службу. Хорунжий горд, что его рота так выросла. В офицерских сапогах, в которых он служил в 33-м пехотном полку, оборонял Ломжу и испытал сентябрьское поражение, он поведет солдат в атаку. На этот раз не только немцев, но и его будут поддерживать танки.

— Вызывает подполковник Кулаковский, — докладывает телефонист.

— Так точно… Так точно, — отвечает Гугнацкий, слегка хмурится и, положив трубку, приказывает связным: — Бегите, ребята, во взводы и скажите, что большой артподготовки не будет. Три выстрела танковой пушки! Я свистну — и двинем. Носы не вешать, справимся. Скажите и сразу же возвращайтесь.

И он ударил себя рукой в грудь в знак того, что говорит правду. В ответ зазвенели Крест Храбрых, Крест за заслуги, медаль «За войну за Независимость» — все недавно вынутые из тряпочки и почищенные куском фланели.

По неглубоким окопам связные идут к подпоручнику Антонию Парысу и хорунжему Якубу Шнейдеру, к подпоручнику Аркадиушу Розынкеру и хорунжему Густаву Миколайчику. Уверения в том, что справимся и без артиллерии, несут они сорокатрехлетнему хорунжему Александру Бойко — кавалеру ордена «Виртути Милитари», трех Крестов Храбрых и Креста Независимости с мечами. Докладывают о новом сигнале к атаке в пулеметном взводе и взводе противотанковых ружей.

Каждый воспринимает это сообщение по-своему, так как нет на свете двух одинаковых людей, а те, что сидят в окопах у Повислянских рощ, сильно отличаются один от другого. Старшему стрелку Грушнику шестнадцать лет, а рядовому Томашу Речко — тридцать шесть. Стрелок Михал Целён окончил два класса, а у старшего сержанта Владислава Лисса — аттестат зрелости. Лисс по профессии — бухгалтер, капрал Эдвард Круль — слесарь, сержант Анджей Рапацкий — рулевой с речного парохода, сержант Стефан Рога — сапожник, рядовой Рыбиньский — крестьянин из Поморья, а первый номер Моця Пень, который вчера не отошел от своего пулемета, — кузнец.