Суворовцы

На вечер я был назначен дневальным в общежитии. Это, конечно, пустяки, справлюсь. Тенгиз Паичадзе не из трусливого десятка. Одно только меня удивляет: наш лейтенант недавно был дежурным по училищу, так почему же он сегодня опять дежурит?

После мёртвого часа я заставил суворовцев привести в надлежащий вид свои постели. Уж я-то проследил, чтобы они были застланы одинаково! Подмёл, убрал комнату и открыл окна, чтобы проветрить.

Во время массовой кружковой работы в общежитии никого, кроме меня, не было. Стол дневального стоит около двери комитета комсомола. Я поглядывал по сторонам, всё время повторяя, как я должен отрапортовать дежурному по училищу или кому-нибудь из начальствующих, если они придут в общежитие. Из комитета комсомола доносился разговор. Шло заседание бюро. Смирнов несколько раз назвал мою фамилию. Найдётся ли на свете такой человек, который, услышав, что говорят про него, заткнул бы себе уши ватой? Ну, и меня, конечно, разобрало любопытство. Я прислушался.

— Хотя Паичадзе на меня обижен, — говорил Смирнов, — но я всё же считаю его своим хорошим товарищем. Он неплохой парень, способный. Если захочет, то и учиться будет не хуже других. Вот по строевой подготовке хромает немного. Иногда и порядок нарушает, но всё же я верю, что с нашей помощью он выправится и из него выйдет хороший суворовец.

— Товарищ Смирнов говорит правду, — сказал секретарь комсомола Арам Григорян. — Хотя Паичадзе и не комсомолец, но мы обязаны помогать ему. Вы члены бюро, и скрывать от вас нечего. Лейтенант Логинов сегодня мне сказал: «Пятнадцать лет служу в Советской Армии, и это у меня первый внеочередной наряд». Паичадзе, конечно, не знает, что это взыскание лейтенант получил по его милости. Если офицер отвечает за своего воспитанника, то почему мы не должны отвечать за своего товарища? Так вот, товарищи, мы обязаны проявить особое внимание к Паичадзе.

Я был тронут этими словами и чуть было не пустил слезу.

Какой я, оказывается, непонятливый и неблагодарный! Я думал, что никто не помнит обо мне, никто не заботится и мне самому надо о себе думать, но вот, оказывается, я ошибался. И у меня есть друзья, да ещё какие! Недаром все товарищи так хорошо отзываются о Смирнове!

Я так был занят своими мыслями, что не заметил, как вошёл в комнату лейтенант Логинов. Увидев его, я вскочил и что было сил крикнул:

— Смирно!!

Строевым шагом я направился к лейтенанту, остановился в трёх шагах от него и отрапортовал:

— Товарищ лейтенант, за время моего дневальства никаких происшествий не было. Докладывает суворовец Паичадзе!

— Вольно! — скомандовал лейтенант.

— Вольно! — повторил я вслед за ним и сразу же осекся.

Только сейчас я сообразил, что в комнате никого нет, кроме меня и лейтенанта. А в таких случаях дневальному нет никакой надобности отдавать при рапорте команду «Смирно».

Уж не знаю, заметил лейтенант мой промах или сделал вид, что не замечает, однако ничего мне не сказал, но почему-то чуть улыбнулся.

Лейтенант осмотрел комнаты общежития. Я сопровождал его. Перед уходом лейтенант ещё раз улыбнулся и сказал:

— Молодец, суворовец Паичадзе, хорошо несёте дневальство, но вам всё же следует лучше ознакомиться с уставом.

Я был бесконечно рад. Меня радовало, что лейтенант похвалил меня за порядок и назвал молодцом.

Какой-то неведомый голос мне говорил: «Тенгиз, беги и послушай, что будут ещё говорить про тебя».

Я даже сделал было несколько шагов к двери, но удержался и махнул рукой.

У меня есть привычка беседовать иногда с самим собой, когда я остаюсь один. А в этот раз тем для разговоров было много. Я начал ходить взад и вперёд по комнате.

«Вовремя ты остановился, суворовец Паичадзе! Ты только что говорил: «Найдётся ли на свете такой человек, который, услышав, что говорят про него, заткнул бы себе уши ватой?» Допустим, что не найдется. Но разве было бы честно подслушивать, приставив к двери ухо? Это был бы недостойный поступок, и за это никто бы тебя не похвалил».

«Ах, какой ты, право! — укорял я себя. — Думал, что Смирнов твой недоброжелатель, а он, оказывается, вот какой хороший товарищ.

А лейтенант! Какой он добрый, справедливый! Из-за тебя получил взыскание, а в сё-таки улыбнулся тебе, да ещё похвалил. Ты теперь видишь, суворовец Паичадзе, как о тебе заботятся твои товарищи. А разве у тебя не хватит сил исправиться? Стоит только захотеть. Ведь сможешь. Конечно, сможешь! Но самое лучшее — бросить болтовню и взяться за дело!»

На балу

Сегодня я особенно хорошо вычистил свои ботинки, пуговицы, бляху. Аккуратно пришил к кителю белый воротничок, тщательно почистил брюки и китель.

— Куда это ты так наряжаешься? — то и дело спрашивают меня товарищи с лукавыми усмешками.

Поразительно, как им бросается в глаза всё, что я делаю! Да кто же из них не готовится к сегодняшнему балу? Ведь и они не хуже меня вычистили ботинки и пуговицы и воротники пришили не менее тщательно.

На что уж суворовец Петров, который никак не может научиться пришивать воротник, и тот сегодня сумел пришить его так красиво, что любо смотреть.

Раз зашла о нём речь, кстати вспомню, что с ним случилось сегодня. У Петрова от солнца на носу шелушится кожа. Мы умывались на речке, Петров тоже был с нами. Всё отделение уже успело умыться, а Петров чуть ли не пятый раз намыливал себе лицо.

— Петров, неужели ты до сих пор не знаешь, что против шелушения кожи на носу употребляют не мыло, а песок? Ведь это вернейшее средство! — крикнул ему один из суворовцев.

Всё отделение начало хохотать. А Петров смотрел по сторонам, как слепой, — у него лицо было намылено так густо, что он не в состоянии был открыть глаз.

Прошло несколько минут. Мы уж и забыли об этом, как вдруг слышим крик Смирнова:

— Смотрите, смотрите, Петров в самом деле трёт себе песком нос что есть мочи!

Мы покатились со смеху. Даже в строю, когда мы это вспоминали, и то не могли удержаться от улыбки.

Лейтенант, конечно, замечал, что мы тихонько посмеиваемся, но ничего нам не говорил. Он шёл с левой стороны отделения и пел вместе с нами.

Кончив приготовления, суворовцы высыпали во двор училища, Случилось так, что я остался совсем один. Одиночество иногда бывает полезно. Чего только не передумаешь, чего только не вспомнишь и не представишь себе!

Я присел на стул. Сидел и всё спрашивал себя: удастся ли мне сегодня заговорить с девочкой с красным бантом. Я не сомневался, что она придёт. Мне так этого хотелось! Но меня беспокоила мысль, как бы Смирнов снова не прицепился к ней. Он-то уж, конечно, сообразил, что она мне нравится! Назло мне он мог танцевать с ней, не отходить от нее ни на шаг. А мне придётся торчать одному, как покинутому хозяином Лурдже Магданы [2] . В нашем отделении я танцевал хуже всех, а со Смирновым никто не мог сравниться. Он танцевал легко, свободно, красиво.

2

«Луржа Магданы» («Ослик Магданы») — повесть грузинской писательницы Екатерины Габашвили о детях вдовы Магданы, нашедших ослика.