Свечи

Её яблони расцвели особенно в том году. Белым светом. Как прощение.

Отец Павел записал у себя:

“Если даже человек сделал добро – пусть делает его снова. Но если даже согрешил – пусть возвращается. И с каждым шагом пусть собирает капли милости. Из них рождается Царство”.

+

7. Пасынок

Я не родился священником. И не был к этому предназначен. Мне больше шли кожаные рукавицы, чем епитрахиль. А к Богу пришёл не от света, а от тьмы. Не от покоя, а от раны.

Мне было семнадцать, когда умерла мачеха, женщина вырастившая меня. Я стоял у её постели, держал за руку – и не верил. Молился, кричал, потом молчал так долго, что язык будто усох. В тот вечер я пошёл в заброшенную часовню на кладбище. Просто сел на пол. Никого не звал. Только думал: “Почему так?” И услышал тишину. Не пустую – живую. Мне стало стыдно за вопрос. А потом – спокойно. Я не получил ответа. Но понял, что кто-то рядом. Что я не брошен. И с того дня я стал искать Того, кто молчит рядом.

Я учился. Трудно. Много. С болью. Меня гнали, меня не замечали, меня путали с кем угодно – только не со “святым отцом”. Но я держался. Потому что знал: если уж Бог может найти меня – Он может спасти кого угодно.

Когда я получил приход в этой деревне, я не знал, зачем. В храме гулял сквозняк. Люди были насторожены. Никто не звал. Никто не ждал. Но я остался. Потому что я – не родной. Я – пасынок. И вся земля мне – приёмная мать. Я не претендую. Я только прошу приюта. Я не по праву, а по милости.

Каждый, кого я встречаю, – учит меня. Василий – что святость ходит босиком. Игнат – что строить надо не стены, а надежду. Анна – что грех – это ещё не конец, а возможно, начало.

Я – пастырь. Но я же – и овца, потерянная, которой Бог нашёл тропу.

Однажды на исповеди ко мне подошёл мальчик. Грязный, зарёванный. Держал в руках комок хлеба.

– Я украл, – сказал. – Потому что голодный.

Я подумал – как я сам стоял перед Богом в той ночной часовне. С комком вины. И сказал ему:

– Вернись завтра. И принеси что-нибудь своё. От сердца. Даже если это – слово.

Он вернулся. Принёс огрызок карандаша. И на бумажке написал:

“Прости. Я тебя люблю”.

Я не святой. Я не праведник. Я не от сильных мира сего. Я – пасынок. Но если Господь зовёт и пасынков за стол, я приду. И пока жив – буду звать других.

Потому что накопление добра – радостно. Потому что каждый шаг к свету делает меня не только священником, но и сыном.

+

8. Когда рождается хлеб

Это случилось весной. Той самой, что приходит не в календаре, а в сердце – когда тает что-то внутри, и слышно, как капает прощение с крыш.

Я проснулся рано. Колокол молчал, но душа звонила. Не для службы – для жизни. Оделся, вышел. Туман стоял над полем, будто Бог закрыл лицо мира полотном, чтобы тот проснулся не глазами, а душой.

Шёл Василий с крынкой молока. Игнат тащил доски к амбару. На окне у Анны трепетала белая занавеска. Всё как обычно. И всё – иначе.

Я подошёл к храму. Дверь – открыта. На пороге – старуха Варвара, та, что едва ходит.

– Батюшка, – говорит, – можно я сегодня просто тут посижу? Я больше ничего не могу. Но сидеть – могу. С Богом.

Я впустил её. И сам сел рядом. Ни молитвы, ни службы, ни свечей. Только мы вдвоём. Старость и время. Молчали.

Потом зашёл Игнат. Сел рядом. Без слов. Потом девочка. Потом кто-то ещё. И вдруг храм наполнился людьми, не по уставу – по сердцу.

Кто-то начал тихо читать Псалтирь. Кто-то достал хлеб. Разломил. Подал другому. Как будто вечеря. Но без алтаря. Без священства. Без притязаний. Только – любовь. Хлеб, как сердце. Простой. Тёплый. Ломимый.

И вдруг я понял: не нужно ждать чуда. Оно уже случилось. Оно – в том, что они пришли. Что сели. Что поделились. Что – живут.

Когда уходили, Варвара наклонилась ко мне и сказала:

– Батюшка… сегодня, мне кажется, я стала молодой. А ты?

Я молчал. Я был не молод. Но – новый. Как земля, когда её вспашут. Как поле – когда его дождём напоят. Как хлеб – когда его только вынули из печи.

И я записал у себя:

“Когда рождается хлеб – не спрашивают, кто сеял. Радуются, что есть. Так и с добром: если даже человек сделал его однажды – пусть делает снова. Пусть сеет, пусть месит, пусть делится. Накопление добра – это и есть Царство Небесное в нас”.

+

Свеча тридцатая

Запах ладана и навоза

Ах, как ясно всё помню... Словно вчера всё было – а прошло уж тридцать лет, если не больше. Моё первое место – деревня Стайки, край света и начало Неба. Поезд до райцентра, потом полуторка по разбитой дороге, потом пешком через поле с рюкзаком, в котором и ряса, и крест, и книги, и баночка сгущёнки – всё, что осталось от семинарской бурсы.

Встретила меня баба Наста – костлявая, с косынкой, пахнущая укропом и медом. Сказала:

– Вот тебе, батюшка, изба, в ней жил покойный дьячок. Вон там храм – деревянный, с поломанной колокольней. Люди тут хорошие, но простые. Молись да не унывай.

И началась жизнь. Такая, о которой не пишут в учебниках, но которую, думаю, сам Господь ценит выше богословских томов.

По утрам я выходил в огород, в сапогах, заткнув за пояс полы подрясника. Косил траву. Привязал к поясу веревочку с четками, чтобы не забываться. Косишь – а ум твой в Иисусовой молитве. Коса шуршит, сено пахнет, жаворонки в небе – рай!

А потом – в хлев. Там телята. Меня бабка Дуня попросила их освятить.

– А то, – говорит, – батюшка, дохнут у нас. Вон Васян прошлой весной всё стадо потерял.

Я пошёл. В сапогах, с кадилом. Освятил воду, прочёл канон, окропил. Один телёнок в ухо боднул, другой – языком облизал крест. Смеюсь.

– Видишь, – говорю, – и эти малые создания Бога чувствуют.

Дуня перекрестилась и вдруг заплакала.

– Спасибо тебе, батюшка. Как на душе светло стало… Как будто праздник.