Свечи

Он посмотрел на меня с каким-то безмолвным ужасом. А потом прошептал: “Я хотел исповедоваться... Простите...” И ушёл. Я стоял, как остолбенелый. И в тот момент что-то во мне рухнуло. Я почувствовал, как будто ангел отвернулся от меня.

После службы я запер храм и встал в алтаре перед престолом. Смотрел в темноту. А внутри звучал голос – не громкий, но ясный: “Ты судил. Ты оттолкнул. Ты посчитал себя выше. Ты разрушил мост, который Я строил...”

Я плакал. Плакал, как не плакал со времён детства. И понял: вот он, результат моего хождения в храм. Вот, чем я стал – фарисеем в облачении, старцем с железным сердцем. Я многое знал, но мало любил.

И в тот вечер я начал свою исповедь перед Богом. Долгую, настоящую. Без красивых слов. Только правда. Правда о себе. Я увидел, как много раз в жизни я не прощал, не слушал, не понимал. Как осуждение стало моим языком, моей привычкой, моим внутренним стандартом.

Годы прошли. Того парня я больше не видел. Может быть, он погиб. Может, стал монахом. Я молюсь за него каждый день. А если спросят меня теперь: “Когда у хождения в храм появляется результат?”, я отвечу: когда ты перестаёшь осуждать. Потому что только тогда ты начинаешь видеть в другом не грешника, а брата. Не падшего – а страдающего. Не врага – а отражение своего же лица.

Осуждение – это не просто грех. Это смерть любви. Оно делает нас судьями вместо братьев, делает храм – судилищем, а молитву – перформансом. И я думаю, что Господь удаляется от нас не тогда, когда мы грешим, а когда мы судим грешника, будто сами не таковы.

Мне сейчас девяносто лет. Я плохо слышу, почти не вижу. Но внутри у меня стало светлее. Потому что я учусь не осуждать. Учусь – как младенец ходить. И это, я думаю, и есть начало настоящего результата моего хождения в храм.

Когда ты смотришь на человека – любого – и первое, что приходит в сердце, это не “что он за человек”, а “как же его Бог любит” – вот тогда результат есть. Тогда ты стал хоть немного похож на Христа.

Потому что Христос не осуждал. Он спасал. Он молчал, когда Его осуждали. Он прощал, когда Его убивали. И если ты хоть немного стал таким, значит – не зря ходил в храм. Пусть даже всю жизнь шел, как вслепую. Лишь бы в конце – дошёл.

P.S. Если ты читаешь эти строки и борешься с осуждением – знай, я рядом. Я тоже борюсь. Мы не одни. Нас много. И Христос среди нас. И у нас ещё есть время стать людьми.

+

Свеча двадцать восьмая

Батюшка и баба Нюра

Сей случай произошёл в деревне Глуховке, что стоит на краю болот, где, как говорила баба Нюра, “ещё не всё вымерло – кое-что и шепчет по ночам”. Деревня та была, прямо сказать, не велика, но затейлива, как старый лапоть: вся из кривых хат, с крышами мхом поросшими и крыльцами, что держатся больше на вере, чем на гвоздях.

Приехал туда молодой батюшка, отец Игорь. Сам из семинарии свежевыпущенный, щеки розовые, глаза – как стеклышки, всё ему в жизни радость и план. “Буду, – говорит, – возрождать духовность. Народ тут тёмный, надо просвещать”. Привёз с собой проект лекций: “О вреде суеверий”, “О духовной гигиене”, “Пасхальный квест для молодёжи”.

Сначала народ слушал, покашливая в кулак, но кивал. А потом... Потом вышла баба Нюра.

А кто такая баба Нюра – попробуй-ка расскажи. Живёт в избушке у леса, где берёзы сами по ночам сгибаются в поклон. Глаза её как две угольные щели, платок завязан узлом, что, кажется, держит мироздание. Вся деревня, если честно, побаивается её, но и уважают. Она повивала, лечила, от “испуга” и от “завидуна” шептала, и никого не хоронили без её кулича и крестовой лепёшки. При этом по большим праздникам она – первая в храме, стоит как свеча, глаза в икону – и будто там у неё тайная беседа.

Баба Нюра... Её в Глуховке звали не иначе как “хозяйка деревни”. Не потому, что при власти – нет, власти она не уважала. А потому что всё знала. И не только кто где чего украл или с кем пил, но и когда родится у коровы телёнок, почему кашель у ребёнка “не от простуды, а от испуга”, и как “выйти душой из темноты, не ломая тело”.

Полухристианка, полуязычница, она молилась перед иконой так, что и святые бы заслушались, а потом шла и вешала хлебушек на окошко – домовому, “чтоб печь не лопалась”. В церковь ходила, но по-своему: с поклонами, шёпотом, втирая ладан в запястья, как миро.

А в душе у неё, старой, было не сомнение, а – память. Память народа, боли, холода, молитв без слов и крестов, когда Бога надо было чувствовать, а не доказывать.

*

Конфликт разгорелся на Троицу.

Утром отец Игорь вышел из дома и увидел, как баба Нюра ставит пирог на крыльцо бани. Поклонилась, перекрестилась – но странно, на север, не на восток – и прошептала:

– Это тебе, дух бани, чтоб не гневался, чтоб девок не щипал и веники не портил.

Батюшка побелел.

– Бабушка! Что вы творите? Это язычество, идолослужение! – воскликнул он, подбежав.

– А ты, батюшка, что, думаешь, Господь только в хоре и ектеньях живёт? – прищурилась Нюра. – А ты знаешь, что было, когда храм наш закрыли? Знаешь, где молились? Под липой! Под липой, батюшка, и иконы зарывали в землю, чтоб спасти! А домовому – это не бес. Это память. Это мы так хату оберегаем, чтоб не сорвало корни.

Отец Игорь внутренне содрогнулся. Всё в нём кипело: догматы, семинарские тезисы, цитаты святых отцов, – всё встало стеной. Он был прав. Он знал. Но в глазах Нюры не было упрёка. Была – тишина. И эта тишина его испугала.

Той ночью батюшка не спал.

Он сидел у окна, и перед ним всплывали образы: её шёпот у колодца, её рука, гладящая землю, её свеча в тёмном храме. Он думал: “А что, если она не враг веры, а её хранитель – только древний, первобытный?” Что, если её мир – это язык земли, не отрицающий Христа, но оживляющий Его в народной плоти?

Впервые он увидел: не все деревенские “суеверия” были грехом. Многие были тоской по святыне, кривым, но искренним путём к Творцу.

*

На следующее утро он сам подошёл к бабе Нюре.

– Научи, – сказал он. – Только научи, где вера, а где страх. Где традиция, а где – запутавшееся прошлое.

Она посмотрела, долго, молча. Потом кивнула.

– А ты, оказывается, не глуп. Только у тебя дух умный, а душа босая. Ходить надо вместе.

И стали они вместе: он – служить, она – учить. Он молился за деревню, она – с нею. Он – крестом, она - хлебом. А потом он стал освящать не только храм, но и колодецы, хаты и овины, плуги и тракторы, скотину, поля, сады, пчел и пасеки – вся деревня говорила: “Вот теперь у нас батюшка – настоящий. Свой”.