Светолия

– Папа, только без них!

Тут мать поцеловала его в лоб, а отец, сидевший рядом с плечистым водителем, повернулся и сказал:

– Конечно! Сережа, они проедут с нами только до леса. Потом отстанут.

– Значит, ты обещаешь, что никому не расскажешь?

– Обещаю!

– Правда, папа? Только поклянись - ведь, понимаешь - от этого очень многое зависит.

– Да уж - от этого, действительно, многое зависит. Хорошо - клянусь.

Сережа успокоился: теперь он был уверен, что эти черные "джипы" действительно останутся на окраине леса - ведь, не мог же его обмануть отец - нет, Сережа даже и представить себе такого не мог. Он только жаждал теперь вырваться из тошнотворно мягкого, замкнутого пространства их "джипа" побежать... Он уже видел, как бежит по льду лесного озера держа за руки родителей, как вбегает под дубовые корни - он даже и не подумал, что лед на озере давно уже растаял, что май распушил уж зеленью ветви - в его сознании озеро и осталось таким - закованным льдом, в глубинах которого двигался, переливался живой золотистый парус.

– Мама! Папа! Как же здорово!
– повторял он без конца, когда они ехали по мосту, а потом - по полю.
– Как же я рад! Когда вы все узнаете - так все будет здорово! Когда вы будете чувствовать тоже, что чувствую я! Ну побыстрей бы уж теперь...

Сережа выглянул в окно и увидел, что поле изменилось: теперь зеленые травы прорезало множество грязных, разодранных здоровенными колесами строительных машин дороги. По сторонам же этих дорог сложены были бетонные плиты, какие-то блоки, трубы. На самой же окраине леса, где в первый день весны кидались бутылками пьяные да сами валились - на тот самом месте дребезжали экскаваторы, разрывали, разравнивали землю, месились в грязи. Чуть поодаль шумели краны и еще какие-то хитроумные машины - и везде в грязи суетились люди, работали, отдыхали на спиленных деревьях; и ото всюду звучала их, уже привычно слитая с ревом машин торопливая речь.

– Кто это?! Да что они здесь делают... зачем?
– голос Саши задрожал от ужаса.
– Что они делают у леса?

– Так - может там?
– отец указал на жалкие прямоугольные коробки, окрашенные в облезлые, выжженные цвета.

– В лес... в лес. Но что же здесь будет, мама?

– Сереженька, построят здесь большой комплекс отдыха. Все там будет: и рестораны, и кинотеатры, и бассейны, по лесу дорожки проведут асфальтированные, поставят резные фигуры; все-все, что не пожелаешь там будет!
– она еще раз поцеловала его в лоб.

– Они не примут этого! Господи, мамочка - все это, кажущееся нам правильным - чуждо для них. Все это не правильно, не правильно... их надо остановить, мамочка.

Отец повернулся к Сереже, напряженно оглядел его грязное личико, его исхудавшее тело, сказал:

– Ладно, ты нам только покажешь, а потом сразу в больницу. Здесь главное - внезапность, ты ведь не давно сбежал, да?

Сережа ничего не ответил, так как чуть не плакал от переживания за судьбу леса...

А "джип", тем временем, уже въехал на новую лесную тропу, загаженную по сторонам строителями.

– Сережа, показывай дорогу.

– Все правильно-правильно в сторону озера... Какая тропа...
– Сережа замолчал, вглядываясь в груды мусора: мятые банки, еще что-то - одетые молодой листвой деревья, как-то блекли отступали на второй план от ужаса перед этим варварством.

– Светолия, прости нас.
– шептал Сережа, а когда услышал, как отчаянно, надрывно взревел над лесом двигатель какого-то железного гиганта, не выдержал - заплакал; уткнулся лицом в переднее сиденье.

– Так, Сережа, Сережа, потерпи еще немного - помощь тебе вскоре окажут. Скажи: правильно мы едем.

– Да. Да. Все правильно - к озеру.

Отец развернул карту, ткнул на синий кружок на окраине зеленого массива:

– Вот это круглое озеро, да?

– Да - это оно. Теперь уж недолго...

Отец схватил рацию и в стремительном напряжении проговорил что-то.

– Сейчас, мама.
– шептал Сережа.
– Совсем уж немного осталось. Только бы она не ушла!

Джип замер, около поворота этой уродливой тропы. Отец пояснил:

– До озера метров сто. Подождем немного.

– Чего подождем, папа?

– Сережа, должны подъехать люди. Ты, ведь, понимаешь, что здесь должны действовать профессионалы; а мы посидим здесь - может, услышишь выстрелы, но не более того - бояться нечего.

В это время откуда-то издали донесся стрекот вертолета, и тогда Сережа все понял. Он распахнул дверцу, стремительным прыжком вылетел из "джипа", пригибаясь, бросился через заросли. Споткнулся о железную трубу, метнулся дальше.

– Сережа!!! Сережа!!!
– пронзительный вопль матери.

– Стой! Стой, Сашка!
– испуганный крик отца, который пыхтел за ним по зарослям.

– Светолия! Светолия!
– шептал, плача Сережа и вдруг заорал.
– Уходи, Светолия! Они близко! Прости, прости...
– слезы катились по щекам его, а он все бежал и бежал.

Вот уже блеснула, засверкала в лучах водная поверхность и Сережа услышал спереди дикий хохот, перемешенный с какой-то дикой, совершенно не мыслимой бранью. Вот в ругани взорвались примитивные эмоция и грохнула бьющаяся бутылка.

Сережа вылетел из-за деревьев да и замер: на берегу, на траве сидело существ семь или восемь, грязных; с тупыми, наполненными кровавой мутью глазками; в перепачканных одеждах по которым можно было определить, что все они относятся к "строителям"; вокруг валялись бутылки, мятые банки, содержимое их желудков, просто какие-то обрывки; вокруг чернели несколько старых кострищ, валялись во множестве потемневшие, проржавленные куски чего-то; обрывки пакетов, обрывки одежды, еще что-то над чем заунывно жужжали жирные, откормленные мухи.

Взгляд полетел в озерную поверхность: и там на дне, шрамами, зловещими ухмылками кривились банки, битые бутылки, колеса, еще какая-то дрянь.

Наконец островок: там, под ветвями берез сидели несколько обнаженных, мокрых человечков - у них испускал белый дым костерок, громко и уродливо играла человечья музыка, а сами они громко орали что-то пошлое.

Когда над кронами появился вертолет, а деревьях вокруг озера вздрогнули, и выбежало с две дюжины затянутых в черное, вооруженных людей - Сережа уже знал, что Светолии здесь больше нет.

Черные комья, грозно рыча, скручивали пьяных, а те жалобно мычали и каялись за какие-то грешки.

Сзади к Сереже подбежал отец, схватил за плечо, развернул; метнулся с ним за деревья. Сережа не сопротивлялся, он только прошептал:

– Их здесь нет больше. Они все ушли, папа. Она говорила про это. Значит время пришло. Мир меняется, папа. Мы разрастаемся, как гнойные язвы папа, а они уходят. Уходят навсегда - слышишь папа!
– последние слова вылетели из него отчаянным воплем и от боли душевной, и крики, и брань, и жалобные стоны, и рев железных исполинов, и стон майских деревьев, и встревоженный говор птиц - все исчезло, как кошмарное виденье, как призрачный сон...

* * *

Босыми ногами он ступал по мягкой траве; вокруг, в зеленых хоромах, пели птицы, время от времени неспешно проходили лесные жители. Как мило белели березки! Как светло пел солнечный ветер в вершинах деревьев! Как мягка, как приветлива, ласкающая ступни земля-матушка!

Рядом идет Светолия; и голосом нежным, тем самым голосом, который когда-то в ином, безмерно далеком мире, услышал, стоя в первый день весны у окна Сережа - тем самым чистым голосом поет, славит этот мир, саму жизнь, и прекрасно ее пение, непередаваемо словами.