Свобода!
Шрифт:
Пора, пора». И распрощались.
Лишь только в избранном кругу
Таких опасных тем касались.
А чтобы тайн не разглашать,
О тех беседах в кулуарах
Старались не упоминать
Ни в дневниках, ни в мемуарах.
7
В те дни в Таврическом дворце,
Как буря, бушевала Дума.
В Москве, в Архангельске, в Ельце
Звучали
Влияя более всего
На обывательские нравы.
«Сегодня в «Речи» – каково!» –
«Кадеты несомненно правы!
Я каждый номер, господа,
Читаю до последней точки.
Ура республике! Тогда
Настанут славные денёчки».
Раззявка у таких людей
Слыл гениальным острословом.
Он, полон думских новостей,
Частенько ужинал с Жучковым;
Свои идеи излагал
По-европейски элегантно:
«Ещё один германский шквал –
И трон окажется вакантным.
Народ, уставший от царей,
Свободу встретит ликованьем,
А трон отправится в музей –
Векам грядущим в назиданье.
Тогда уж точно созовём…»
Жучков спросил, перебивая:
«Клестов – что скажете о нём?» –
«…Да как-то даже и не знаю…
Недавно в партии; снискал
И уваженье, и доверье;
Себя зарекомендовал
Вполне способным подмастерьем;
Сам – полурусский-полушваб;
Женат; приятные манеры,
Но как оратор – явно слаб,
И вряд ли сделает карьеру». –
«Что намечает Милюков?» –
Меняя тему разговора,
Спросил задумчиво Жучков
И, хмыкнув, отхлебнул ликёру.
Под перезвон красивых слов
Он размышлял: «…Ну просто чудо!
Ведь сей таинственный Клестов
Возник буквально ниоткуда –
И сразу стал свободно вхож
В наш круг!.. С чьего благоволенья?..
Все говорят: «Не шпик». И всё ж,
И всё ж имею подозренья…
Сей фрукт в кадетской кожуре
С какой – узнать бы! – сердцевиной…
Он пешка, только в чьей игре?
Кто эти люди?.. Цель, причины?..»
8
О, жизнь в тылу цвела, как хмель!
Лизи, практичная натура,
Открыла свой салон-бордель –
И
потянулась клиентура.В числе других, как силуэт
Средь пятен и мазков разврата,
Граальский, мистик и поэт,
Вещал с манерами аббата:
«Хоть много избранных вокруг,
Кто наделён оккультным чувством,
Наш мир – материальный круг,
А человек – астральный сгусток.
Но есть и горние миры.
Их ослепительное пламя
От нас сокрыто до поры,
Но тайно властвует над нами,
И духи дерзкие подчас
Надмирным трепетом объяты,
Тревожат, изнуряют нас
И проступают, как стигматы.
Спасаться – бесполезный труд.
Смерть забирает недостойных:
Стихии гибель им несут
И эпидемии, и войны.
Сейчас нависли лики тьмы
Над беззащитною Европой.
Они ужаснее чумы,
Оледенения, потопа!..»
Поэт Граальский замолчал,
Оценивая впечатленье,
Затем с надрывом продолжал:
«Я написал стихотворенье:
В окопах немец и француз
Сцепились в инфернальном танго,
И не расторгнуть этих уз…» –
«Прочтите лучше о мустангах, –
Оборвала его Лизи,
Лениво веером играя. –
Что радости – изобразить
Окопный сброд! Не понимаю.
Война! Какая ерунда!»
Граальский в кресло сел понуро.
«Но вы забыли, господа,
Про европейскую культуру, –
Эстет Горжеточкин вскочил
И нервно замахал руками. –
Ведь европеец сотворил
Всё то, что так ценимо нами!
Одно решение для нас:
Печально вознестись над битвой!
Пусть европейцев в тяжкий час
Спасёт всеобщая молитва!» –
«Помолимся!» – Лизи, вскочив,
Махнула ножкой, как в канкане.
«А я, над битвой воспарив,
Сто поцелуев шлю гитане!» –
Слегка насмешливо сказал
Стоявший у окна Арсений.
Горжеточкин захохотал:
«Вы, юнкер? Ну же, откровенней!» –
«На фронте каждому дана
Возможность стать сверхчеловеком». –
Конец ознакомительного фрагмента.