Сволочь

— Лови, солнышко! — Люсьена снова появилась в окне, ее вытянутая рука сжимала горлышко пустой бутылки. Затем она медленно разжала пальцы, и бутылка полетела вниз. Я рванулся вперед и в последнее мгновение поймал ее.

— Молодец, мой маленький, — сказала Люсьена. — Ты не такой нерасторопный, каким кажешься. Расстанемся на этой светлой ноте.

Она улыбнулась мне и закрыла окно. На этот раз окончательно. Я поднял с земли бутылку и положил ее в сумку. Затем еще некоторое время постоял, словно ожидая, что сейчас за окном послышатся рыдания Люсьены, что она, конечно же, нарочно устроила этот спектакль, чтобы мне было не так горько расставаться с такой стервой. Но никто не заплакал.

Я постоял еще немного, а затем побрел с букетом и сумкой ко входу в Октябрьский дворец. Из фойе я направился прямиком в буфет. Людей там было совсем немного, а за прилавком стояла незнакомая женщина лет сорока с гладко зачесанными под чепец волосами.

— А где Надя? — спросил я.

Женщина не слишком любезно покосилась на меня.

— Здороваться, вообще-то, надо, — проворчала она.

— Извините. Здравствуйте. А Надя где?

— Выходная сегодня твоя Надя. Передать ей чего?

— Да… вот это. — Я протянул букет.

— Ох ты. — удивилась буфетчица. — Какие Надьке цветы носят. Ты ухажер ее, что ли?

— Нет.

— А кто?

— Да никто.

— А чего ж такие букеты таскаешь?

— А это не ей, — сказал я.

— А кому же?

— Вам.

— Мне?

— Ну да. Чтобы красоты на всех хватило.

— Надо же, — покачала головой буфетчица. — Сроду мне таких не дарили. Белые розы, прям как на свадьбу… Милый, ты чего? — Она тревожно взглянула на меня. — Да ты никак плачешь?

— Нет, что вы, — ответил я, чувствуя в голове звенящую пустоту. — Это у меня глаз подбитый слезится.

— Ну да, подбитый один, а слезятся оба. Вот что, милый, давай-ка я тебе коньячку налью.

— Спасибо, — сказал я. — С коньячком это вы хорошо придумали.

Женщина налила мне полный стакан и велела выпить залпом. Я послушно выпил и попросил еще.

— А не хватит тебе, милый? — с сомнением спросила женщина. — Еще напьешься, разбуянишься.

— Не разбуянюсь, — сказал я, — честное слово. Я за столик сяду и буду его потихоньку пить.

— Ну, смотри.

Она налила мне второй стакан. Я расплатился. Она отсчитала мне сдачу как за один стакан. Я удивился.

— Первый — это как лекарство, — пояснила она. — А за лекарства денег не берут. У нас буфет, не аптека.

— Спасибо, — сказал я. — Ах да, извините, совсем забыл.

Я полез в сумку и достал оттуда пустую бутылку из-под коньяка.

— Вот, — сказал я, — я тут брал у вас, велели вернуть.

— Что это ты у нас брал? — поинтересовалась буфетчица. — Бутылку коньяка?

— Нет, — ответил я, — просто бутылку. Пустую. Тут мой друг выступал, ему для фокуса пустая бутылка нужна была, а он дома реквизит забыл.

Буфетчица с сомнением посмотрела на меня.

— Врешь небось? — спросила она.

— Честное слово, не вру… То есть вру, конечно.

— Другое дело. Да не бойся ты, не выдам я твою Надю.

Я взял коньяк и присел за столик у окна. В буфет вошел тот самый долговязый юнец, с которым я познакомился в первый день конгресса.

— О! — сказал он. — Кого я вижу! Ну, наконец-то, братан. А то я тебя два дня поджидал, чтобы выпить.

— Чего это вдруг?

— Так мы ж договаривались.

— Да? Извини. Забыл в мирской суете.

— Я вижу, братан, в этой мирской суете кто-то подсуетился и оформил тебе фингал под глазом.

— Мир не без добрых людей.

— И кто эта светлая личность?

— Десятка пик.

— Чего? Какая десятка пик?

— Фокус ты показывал, помнишь? Карта, которую я тогда вытащил, была десятка пик.

Долговязый покачал головой.

— И давно к тебе память вернулась? — полюбопытствовал он.

— Как в глаз получил, так и вернулась.

Долговязый вздохнул.

— Да, — проговорил он, — жаль, что не я тебе в глаз засветил.

— А уж мне-то как жаль, — подхватил я. — Если бы ты мне тогда в глаз засветил, может, ничего такого и не случилось бы.

— Чего такого не случилось?

— Да ничего особенного. Вообще. Подрались бы тихо-мирно, забрали бы нас обоих в милицию, отсидели бы по пятнадцать суток, и на душе сейчас был бы просто рай.

— А у тебя на ней что, братан?

— Ад. Кромешный ад, сквозь который сочатся жиденькие коньячные струйки.

Долговязый хлопнул меня по плечу.

— Не гони минор, братан, сейчас мы твои струйки до рек расширим.

Он сбегал к буфетной стойке и вернулся с двумя полными стаканами.

— Вот, держи, — сказал он. — Антон Безруков — натура широкая.

— Ага. — Я хохотнул. — Прикольная у тебя фамилия для фокусника. А я…

— А ты — Майкл Джексон с Лукьяновского рынка. Помню, помню.

Мы с Антоном допили коньяк, попрощались с буфетчицей и отправились шляться по городу. Где-то пили, потом еще где-то и снова еще, пока Антон не сказал, что ему пора, и мы расстались, пьяно расцеловавшись на прощание. Потом я купил в гастрономе две бутылки коньяку, вернулся в Октябрьский, проник за кулисы и отыскал своих работников сцены — под пожарным щитом, с папиросами и портвейном в пластиковых стаканчиках.

— Здоров, циклоп, — ухмыльнулись они мне.

— Рад приветствовать вас, господа, — ответил я.

— Нифигасе, — удивились оба. — Выпить хош?

— Для того и пришел.

— Уважаем, — сказали они. — Токо вот третьего стаканчика нету.

— Выбросьте ваши стаканчики, — сказал я. — Будем пить по очереди из горла как культурные люди.

— Уважаем, — сказали они.

Мы выпили их портвейн, потом я достал из сумки бутылку коньяка, и мы пустили ее по кругу.

— Неслабый лошадьяк, — заявили они.

— А чего вы коньяк лошадьяком называете?

— А конь, что ль, не лошадь?

— Уважаю, — кивнул я.

Мы закурили.

— Признайтесь, — сказал я, — вы ведь тут, под этим пожарным щитом, родились?

— И умрем тоже тут, — ответили они.

— Уважаю, — сказал я.

Мы допили коньяк, и они помогли мне добраться до выхода из дворца.

— Мож, свидимся еще, — сказали они.

— Сто пудов, — ответил я. — Она ж предупреждала, что все мужчины, с которыми она рассталась, спиваются. Ждите пополнения в вашем полку.