Своя мера

Тут вышла из избы высокая женщина в тёмной одежде, черным платком замотана, вынесла псу полную миску. Тот радостно зарычал, норовя лизнуть в щеку. Лишь по синим огромным глазищам на бледном лице я признал вчерашнюю девицу-красавицу, что приносила мне самовар.

– Хороша девка, - поцокал языком Фимка, видя мой интерес.
– А всё до матери ей далеко. Мать её, Татьяну, Петрович с Каменогорского завода привёз. Вот то была - всем девкам девка.

Как узнал я тут же, Татьяна росла сиротою, отчего и работала на заводе. Где уж её Иван Петрович увидал - бог весть, а только стал в завод наведываться.

– Поначалу она отказывалась, хотя жених тот и для хозяйской дочери не из последних был, а потом таки пошла. Привёз её сюда Петрович уже венчанную. А там и детям срок пошел. Все трое её - второй жене его, Марьяне, бог детей не дал. Вот и поплачется теперь она одна вдовая.

Я поглядел девушке вслед:

– А где же хозяина убили?

Фимка показал - между баней и сараем пристроен был навес, образующий довольно большой закуток, почти невидимый ни с крыльца, ни от калитки - там сгружали привезенные дрова, там их и рубили. Топором, вернее, обухом его, хозяина и ударили. В руке, уже разжатой, полено было - видно, отбиваться хотел.

Спрашиваю:

– А кто же вчера дома был?

Фимка и тут оказался кладезем сведений. Пока я вчера отдыхал, он нанялся дрова рубить. Так что всех видал. Дома был сам хозяин, ныне покойный, жена его Марьяна, два сына - Гришка старший, Митяй меньший, да дочь Федора. Еще шурин Афанасий с ними приехал и ночевать остался. Вовсе картина никакая у меня не складывалась. И любопытно мне стало - что там за карта такая была. "Вряд ли по законам картографического общества делана", - так я поразмыслил. Фимка мне и подсказал: "Артель кучно живёт, карту читать - не читали, а наверняка все её видели. Нынче из тех дома только Гришка остался, шурин их с утра куда-то ушел. Да от Афанасия толку всё равно бы не было - тот неграмотный вовсе, а Гришка в земской школе учился. Отец его на хорошую работу к машинам приставил, там инженер грамотных требует".

Так что я пошел в хозяйскую избу, объявил Гришке, что должен всех расспросить: приедет исправник, надо будет протокол составлять. Как такое придумалось - даже и сам не соображу. Возразить мне никто не решился, страшное слово "протокол", видимо, повлияло. Дикая мысль о моей причастности, по счастью, в голову никому не пришла. Гришка оказался малым толковым. "Где золото отец искал - того я не знаю и никто не знает. А карту видал - показывал мне батя, как значки ставить, как что записывать".

Как понял я из описания, карта таковой по сути и не была - рисунки реки, болота, леса, судя по всему, ни к каким координатам вовсе не привязанные. Кроме того, на таких же листах имелись многочисленные знаки, краткие условные пометки, да и прочие записи.

И вот тут я вспомнил, как допоздна у костра сидел. Книжку свою вспомнил. И крепко призадумался. Заметки мои никому кроме меня не понять. А я о том и писал - о лесах, о приисках, о порядках каторжных да жилах золотоносных. По кратким обрывкам многое нагадать можно. Понял я, что дело совсем худое выходит. Пойти сжечь - еще того хуже, вовсе не отмоешься.

Так что хочешь - не хочешь, а истину самому узнавать придётся. Как только выяснить её можно? Может быть, так, как охотник идёт по следу, выискивая малейшие признаки нужного зверя? В том я, признаться, не силён был. Больше любил бродить, куда ноги идут, да охотиться, на кого бог пошлёт. Разве что вспомнилось, как в бытность еще мою в семинарии, обвинили нашего товарища в покраже. Тогда пришлось подумать да прикинуть всё хорошенько, пока правда не вскрылась, но и то сказать - повезло мне большей частью. Но вот нынче деваться было особо и некуда.

Так что начал я вспоминать, что вчера было. Мы с Фимкой стали на постой, хозяин еще к тому времени не прибыл. В доме мне понравилось - комната чистая, светлая, обед хорош. Да и девка, что подавала, мила да приветлива, и собой чудо как хороша, так что если б что и не так было - то и не заметил бы. Не успел я откушать, как послышался шум во дворе, все засуетились - хозяин с сыном вернулись. Я не выходил - ни к чему мне это. Тут девка и самовар принесла. Я было принялся подшучивать, без никакого намерения, а лишь попросту, как оно принято. Но хоть и серебрушку сверху дал, а девка куда-то в сторону глядела, как и не слушала, быстро расставила чашки и тут же ушла.

Фимка в свою очередь вспоминать стал. Он поел быстро, во двор вышел, тут его Митяй и нанял дрова порубить. Фимка глянул - дрова берёзовые да немного, отчего бы живую денежку и не заработать? Вскоре и хозяин явился, Фимка его не видал, по шуму в переднем дворе догадался. Митяй на заднее крыльцо вышел, глянул в его сторону, помялся, так ничего и не сказал. После дочка хозяйская выскочила, до амбара дошла, к хлеву обернулась, покрутилась бестолку да назад в избу побежала. Фимка едва половину порубил, вновь Митяй вышел, сказал, что хватит пока, надобно ему баню сейчас топить. Фимка топор в закутке за поленницей воткнул, а все порубанные дрова собрать не успел, сразу и ушел. Митяй за ним тут же калитку, что в передний двор вела, на засов закрыл. Подумал я, что точно - с гостевой части не пройти туда было.

Так что решил я хозяйскую избу осмотреть. Время уже после полудня шло. В дому сейчас стояли тишь да печаль, словно на кладбище в полночь. Следуя указаниям, трогать ничего не стали. Свечи лишь повсюду зажгли, тело обмыли да обрядили, уложили в гроб, черной тканью оббитый. Прежнюю одежду, всю промозглую от ночной сырости, в углу в сарае сложили. А домовину там же, за избой, в крытой пристройке, где по летнему времени чаи по вечерам гоняли, и оставили. Марьяна одна почти весь день сидела возле усопшего. Прочие домочадцы же большей частью слонялись без толку.

Когда б не указания власти, стояла бы домовина сейчас в передней избе, вокруг сидели бы, нахохлившиеся, словно вороны, старухи, причитали бы хозяйские бабы, сыновья б суетились, командовали мужиками, организовывая всё для похорон. И отсутствие этих, отложенных на сутки положенных хлопот, совершенно выбило семейство из обычной колеи. Так река, текущая до поры спокойно и мирно, вдруг покидает привычное русло, образовывая глухую заводь, где в тёмных омутах ходит по кругу тяжелая, словно снулая рыба, да крутят в глубине невидимые сверху водовороты.

Я же, сторонний наблюдатель, которому картина та была совершенно ненужной и тяжкой, обошел избу с довольно отстранённым видом. Жили тут зажиточно. В передней избе обои бумажные в цветочек были поклеены, половики всюду лежали домотканые. В задней половине в просторной хозяйской горнице стояла кровать с подушками и периной, ещё сундуки и шкаф дубовый, на замок крепко запертый. В горнице куда меньшей, с одним небольшим окошком под потолком, жили сыновья, девке же была выделена вовсе крошечная каморка, в которой едва кровать да огромный сундук помещались. Дух стоял тяжелый - повсюду горели свечи, и возле иконы у гроба, и в передней под образами, и по всем горницам. Даже у сыновей в комнате стояли дорогие восковые свечи, обе они уже до половины догорели и были погашены, а у девки в каморке под иконою чадила нещадно лампадка.