Святая

– Ох, - выдыхаю я. Так романтично. – Поэтому когда ты увидела его после землетрясения, ты узнала в нем того парня, которого поцеловала во сне.

– Да.

– И что ты сделала?

Она легко смеется, почти хихикает. – Я тут же по уши влюбилась в него. В конце концов, мне было шестнадцать, а он был…

– Воплощение сексуальности, - заканчиваю я за нее, немного застенчиво, мы же все-таки говорим о моем отце.

– Он был выдающимся образцом, да, он был таким.

– И что случилось?

– Он провел с нами три дня после землетрясения, в парке «Золотые Ворота», а в последнюю ночь я попыталась соблазнить его.

– И….

– Он бы не согласился. Он отверг меня, довольно грубо, как мне показалось. А утром его уже не было. После этого я не видела его целых три года.

– Ох, мам…

– Не жалей меня, - напоминает она с небольшой улыбкой. – В результате же все получилось. Я добилась его.

– Но что случилось, когда вы снова встретились? Спорю, это было неловко.

– О, к тому времени я решила, что он мне не нужен.

У меня отпадает челюсть. – Он тебе не нужен? Почему?

– По многим причинам. Тогда я уже знала, что он из себя представляет. Я знала, что он захочет на мне жениться, и, хотя я и не догадывалась о последствиях, я прекрасно понимала, что это будет необычный брак. Я не хотела замуж. Я не хотела, чтобы моя жизнь была решена за меня. Наверное, это основная причина. Поэтому, когда мы снова встретились, я предельно четко объяснила ему, что больше не заинтересована.

– Как он отреагировал? – не могу себе представить, чтобы кто-то смог отказать отцу.

– Он посмеялся надо мной. Но это не имело значения. Он не ушел. Я чувствовала его присутствие рядом со мной, хотя он иногда не появлялся годами.

– А что насчет твоих видений?

– Они продолжали мне являться.

– И ты просто игнорировала свое предназначение?

– О, нет, - серьезно говорит она. – Я делала больше. Я боролась с ним. Я сопротивлялась каждой капле силы, которая во мне проявлялась. Я была не намерена позволить кому-либо контролировать свою жизнь.

– Как долго? – спрашиваю я, не в состоянии вдохнуть.

– Хмм, шестьдесят лет, плюс-минус.

– Шестьдесят лет. – Вот она я, Клара – попугай. Мне место на плече пирата. – Так вот почему ты ничего мне не говорила. Не учитывая того, что ты скрывала, что отец - Интенджа. Если бы ты рассказала, что боролась со своим предназначением, вместо того, чтобы принять его, возможно, я бы сопротивлялась своему.

– Именно, - говорит она. – Кроме того, ты и так боролась со своим. Яблочко от яблони…

– И они позволили тебе? Я имею в виду небеса.

– Да, позволили. У меня была свободная воля, и видит Бог, я ей воспользовалась вовсю.

– Что ты делала?

Она вздыхает. Что-то затуманивает ее взгляд. Я чувствую намек на раскаяние. Очевидно, эта часть ее жизни не самое лучшее время.

– Я совершала ошибки, - признается она. – Одну за одной. Я оставляла за собой целый мир боли. Я плохо распорядилась своей жизнью. Причиняла боль людям, даже тем, кого люблю. Стала экспертом по части самообмана. Я страдала, иногда просто невыносимо. И училась.

Я смотрю на нее во все глаза. – Думаешь, тебя так наказывали? За то, что не выполнила предназначение? – Она встречается со мной взглядом. – Тебя не наказывают, Клара. Но да, порой все было ужасно, и было похоже на наказание. Я бы не хотела для тебя такого. Но ты забываешь, что в конце все случилось так, как и должно было быть. В конце концов, на побережье произошел тот поцелуй.

– Почему ты передумала? – спрашиваю я, но, глядя на тихую убежденность у нее на лице, думаю, что знаю ответ.

– Я начала видеть то, что будет после поцелуя, - отвечает она. – И я увидела тебя. И Джеффри. И ощутила частичку того счастливого времени.

Она снова смотрит в телевизор. Сцена поменялась. Теперь мы на тротуаре в Санта Круз. Я поедаю сахарную вату, жалуясь на то, какая она липкая, облизываю пальцы. Мама спрашивает, какая она на вкус, и в кадре остается только вата. Мелькает часть ее лица, ее нос, подбородок, губы, когда она откусывает кусочек.

– Ням-ням, - говорит она, причмокивая губами на камеру.

Четырнадцатилетняя Клара закатывает глаза. Но улыбается. С другой стороны тротуара кричит Джеффри: - Посмотри на меня. Мам, посмотри на меня! – Не могу поверить, что когда-то его голос был таким высоким.

Камера находит Джеффри, стоящего на тротуаре рядом с игрой «Силач». Ему двенадцать, он ужасно тощий и напоминает аиста в своей огромной кепке. Его серебристые глаза светятся от восторга. Он улыбается нам, замахивается резиновым молотом и с силой опускает его вниз. Шарик подскакивает с самого низа платформы и ударяется о колокольчик наверху. Мигают огоньки. Мигают огоньки. Начинает играть музыка.

Мой маленький братишка только что выиграл приз силача.

Владелец аттракциона выглядит удивленным, недоверчивым, как будто Джеффри мог как-то смухлевать. Но все же протягивает Джеффри огромную плюшевую панду.

– Смотри, Клара, - пищит запыхавшийся Джеффри, подбежав к нам. – Я выиграл его для тебя.

– Отличная работа, маленький мужчина! – говорит мама за кадром. – Я так тобой горжусь!

– Я маленький, но сильный, - хвастается Джеффри. Скромность никогда не была его сильной стороной. – Я мистер Великолепный!

– Как ты это сделал? – более молодая Клара кажется такой же растерянной, как и парень на аттракционе, когда принимает гигантского черно-белого медведя. Он до сих пор со мной. Сидит на верхней полке гардероба. Я назвала его мистер Великолепный. И только сейчас вспомнила почему.

– Хочешь, чтобы я повторил? – спрашивает Джеффри.

– Успокойся, дружок, - нежно говорит мама. – Давай и другим дадим шанс. Кроме того, мы же не хотим хвастаться.

Камера захватывает, как она обнимает его, затем видно только голубое безоблачное небо. На мгновение шум на тротуаре затихает и можно расслышать звуки прибоя и крики чаек. Затем экран гаснет. Счастливое время закончилось.