Святой

Она рывком открыла дверь. Человек, не ангел, стоял за порогом.

– Убежище?

Дождь намочил его темные волосы и покрыл каплями кожаную куртку.

– Какого черта ты тут делаешь?
– спросила она, скрещивая руки на груди, стесняясь низкого выреза на сорочке. Ей стоило накинуть халат.

– Умоляю об убежище. Мне стоит повторить? Убежище?

– Ты преследовал меня?
– спросила она. Прошлой ночью она летала в Марсель и обедала с ним. Она и не думала, что он будет преследовать ее до самой Германии.

– Я бы пришел раньше, но ошибся поворотом у Гензеля и Гретель. Девочка в красном плаще подсказала мне дорогу, и теперь я здесь, Белоснежка.

– Ты нашел дорогу сюда, Охотник. Найдешь и обратную, - ответила она.
– Я не могу дать тебе убежище.

– Почему?

– Ты знаешь, что произойдет, если я тебя впущу.

– Именно то, чего мы оба хотим.

– Этого не должно произойти. И мне не нужно тебе объяснять почему.

Улыбка исчезла с его лица.

– Я нужен тебе, - сказал он.

– Это не важно. Я должна сделать это сама, одна.

– Ты не должна делать это одна.
– Он сделал почти незаметный шаг вперед. Носки его промокших под дождем коричневых ботинок коснулись, но не пересекли порога.
– Ты слишком многое делаешь в одиночестве.

– Я не могу тебя впустить, - ответила она и снова ощутила этот ком в горле.

– Он хотел, чтобы ты сделала это в одиночку?

– Нет, - ответила она.
– Не хотел.

– Впусти меня.

– Это звучит как приказ. Я говорила тебе, кем являюсь. И ты знаешь, что я отдаю приказы.

Она уже чувствовала, как рушится ее решимость. Двадцатипятилетний, высокий, с глубоким загаром, темные волосы легкими волнами, которые требовали, чтобы женские пальцы снова и снова зарывались в них, ясные глаза цвета морской волны, унаследованные от его матери персиянки, и лицо, которое обязан вылепить скульптор, чтобы оно сохранилось, даже когда они оба превратятся в пыль и пепел.

...Как она могла отвернуться от него? Как вообще кто-то мог?

– Тогда прикажи мне войти, - сказал он.

Она закрыла глаза и ухватилась за дверь, чтобы успокоить себя. Это было неправильно. Она знала это. Она поклялась себе до того, как увиделась с ним, что не будет делать этого, никогда, не с ним. Но затем она увидела его. И сейчас, после всего случившегося, и горя, которое угрожало поглотить ее, кто мог винить ее в том, что она использует его для успокоения? Один мужчина мог обвинить ее. Но было ли этого достаточно, чтобы остановить ее?

– Прикажи мне войти, - повторил он, и Нора открыла глаза.
– Пожалуйста.

Она никогда не могла устоять перед мольбами красивого мужчины.

– Входи, Нико, - ответила она сыну Кингсли.
– Это приказ.

Глава 2 Нора

Она захлопнула дверь за Нико и потянула его к камину. Нора помогла ему снять куртку и ботинки. Потрепанные, в слое грязи, его обувь была совершенно не похожей на сапоги для верховой езды Кингсли. Эти практичные ботинки были рабочими, со стальными носками.

– Мне стоит знать, как ты меня нашел?
– спросила она, стряхнув грязь с ботинок Нико и поставив их сохнуть у камина.

– Я шел по твоему следу из хлебных крошек.

– Хлебных крошек?

– Возможно, в ресторане ты случайно оставила свою сумку открытой, и я мог случайно увидеть адрес в бланке подтверждения аренды.

– Сумку я случайно оставила открытой, - сказала она.

– Но не случайно увидел адрес.
– Он стянул носки и запустил руки в волосы, стряхивая с них капли дождя.

– Каков отец, таков и сын, - вздохнула она.
– Ты такой же пронырливый, как и Кинг.

– Ты сердишься?

– Нет, не сержусь.
– Она прижала ладонь ко лбу и потерла распространяющуюся там головную боль. Нико убрал ее руку и с беспокойством посмотрел на нее.

– Хочешь есть? Или вина?
– спросила она, прежде чем он успел спросить как она, вопрос, на который она не хотела отвечать.
– И ты принес что-то с собой?

– В машине могут лежать одна или две бутылки «Розанеллы».

– Я не заставлю тебя их принести, - ответила она. Снаружи до сих пор бушевала гроза.

– Я принесу позже. Сначала о главном.
– Нико взял ее за запястье и притянул ближе.

– Нико...

– Нет, - сказал он.
– Не сопротивляйся мне. Позволь помочь.

Вздохнув, Нора положила голову ему на грудь и позволила размять свою шею. Когда они встретились в декабре, с ней был Зак, и Нико, с его слов только его мать называла его Николя, показал ее редактору/другу/редкому любовнику все свое почтение. Но когда она месяц спустя снова навестила его, Нико не делал ничего, чтобы скрыть свое восхищение тем, что она была с ним. Ему едва исполнилось двадцать пять. Красивый и юный, и француз, по какой причине он хотел ее, почти на двенадцать лет старше его, и с долгой историей интимных отношений с мужчиной, который, как он узнал, был его биологическим отцом? Она получила ответ на этот вопрос, когда они прогуливались. Две женщины, мать и дочь, остановили их, спросив дорогу. Матери на вид было около сорока, а дочь возраста Нико. Обе были классическими французскими красавицами и хорошо одеты. Нико просто подмигнул дочери. Матери он улыбнулся так игриво, что даже его отец впечатлился бы. У сына Кинсли был фетиш на женщин постарше.

Что ж... как мило.

– Тебе больно, - сказал он.
– Я чувствую это.

– Мне нравится боль, - напомнила она.

– Никто не любит такую боль. Я бы знал.

Она сочувственно опустила глаза. Мужчина, который вырастил Нико как своего сына, умер пять месяцев назад. Месяц спустя появилась она и сказала, что у него другой отец, из-за чего разошлись швы на его все еще заживающем сердце. Если кто-нибудь и понимал боль, которую она испытывала сейчас, это был Нико.

– Позволь мне сегодня облегчить твою боль.

– Как?
– Она посмотрела на него.
– Ты можешь воскрешать людей?

– Я могу тебя воскресить.

Она едва не сказала, что он был таким же высокомерным, как и его отец, но прежде чем она открыла рот, Нико поцеловал ее.

Нора нервничала словно девственница, ее губы дрожали под его поцелуем. Если бы это был кто-то другой, она бы удивилась новоприобретенной застенчивости. Нора никогда не была такой скромной, никогда не была стеснительной, никогда не была невинной. И все же, это был единственный сын Кингсли, и, переспав с ним, она утратит нечто дороже, чем ее девственность.