Сыновья

— Господин Бомгарден, вы…

— Замолчите! Не смейте возражать! И в особенности — в моем доме. Да понимаете ли вы, что значит участвовать в рабочем движении тридцать с лишним лет? Неужели вы потеряли всякое уважение к тем… К тем… По-вашему, все, что мы…

— Но, господин Бомгарден…

— Замолчите! Не нуждаюсь я в ваших заносчивых поучениях! Я уже достаточно стар! Я поседел в рабочем движении. И видывал всякие виды, когда вас еще на свете не было. Да, молоть языком вы горазды, а вот строить — где уж там, вы способны только разрушать.

— А мы пришли не затем, чтобы выслушивать ваши поучения, — с раздражением сказал Ауди.

— Вот как? Не затем? Вас уже ничем не научишь?

— Господин Бомгарден, — сказал Вальтер мягко и примирительно, — за что вы так на нас обрушились? Разве вы нас в первый раз видите? Вы заблуждаетесь на наш счет, уверяю вас. Ведь мы хотели только повидать Грету.

— Моя дочь с вашей братией больше не водится.

Наступило молчание. Гости не знали, как вести себя. Старик снова водрузил очки на переносицу и вызывающе взглянул на Вальтера.

— Но почему… господин Бомгарден? — пробормотал юноша. — Ведь она староста группы.

— Староста группы! — насмешливо повторил старик. — Никаких групп больше нет, и нечего о них разговаривать.

— Значит, нам остается уйти?

— По-видимому.

Тут Ауди Мейн не мог удержаться и надерзил:

— Успокойтесь, папаша, мы вас больше затруднять не будем. — Он дернул за рукав растерянного Вальтера. — Идем-ка. С какой стати выслушивать брань от этакой старой калоши.

V

— Выставили!

Ауди задорно рассмеялся. Он отнесся к этому гораздо хладнокровней, чем Вальтер, который не мог прийти в себя — так он был потрясен.

— Она же дала нам слово, что…

— Ну, куда ей управиться с таким родителем? С таким сварливым старикашкой? Это ж музейная окаменелость. А остальное довершила Гертруд.

— Гертруд?

— Конечно. А ты как думал? Что она ради нас пойдет на разрыв с семьей и с руководством партии?

— Ради нас — нет! Но ведь дело не в нас, а в правде, справедливости, честности…

— Очевидно, все эти великие и прекрасные добродетели не приносят мира и покоя тем, кто к ним серьезно относится. Придется нам с тобой усвоить эту истину. А со всякими пошлыми и трусливыми душонками нечего считаться. Или ты уже колеблешься?

Вальтер, которого одолевали самые противоречивые чувства и который не мог понять беспечности и высокомерной иронии друга, возмутился:

— Я — колеблюсь? Придумал тоже… Вернуться к Шенгузену с повинной? Никогда!

— Так. Значит, мосты сожжены.

VI

Если бы не Ауди, Вальтеру, вероятно, очень тяжело дался бы этот первый серьезный жизненный опыт; разочарования сыпались на него градом.

Ауди, в своей красной рубашке, с развевающимися светлыми волосами, производил впечатление человека литературной богемы, никого и ничего не признающего, кроме собственного «я». Однако и свои мысли, и свои поступки он бесстрастно взвешивал. Он никогда не судил по первому впечатлению. Это был человек аналитического склада ума; раньше чем прийти к окончательному выводу, он тщательно и всесторонне рассматривал предмет или явление. Мысль, которую он любил повторять и которой следовал в своих поступках, он нашел у Маркса: сомневайся во всем! И понимал он эту мысль так: прежде всего — усомнись, прежде всего — основательно исследуй, испытай, изучи, а затем уж скажи свое «да» или «нет!» Но уж, сказав решающее слово, — не отступай!

Стройный, худощавый Ауди Мейн был на добрых полголовы выше Вальтера, который в последние годы почти не рос и остался приземистым. Несмотря на внешне небрежный вид, Ауди казался очень холеным юношей. У него было худое, продолговатое лицо с четким профилем, светлые, как лен, волосы и, словно у девушки, нежная, чистая кожа. Вальтер рядом с ним производил прямо противоположное впечатление. И не только коренастой, широкоплечей фигурой, но и широким, грубоватым, несмотря на пропорциональность черт, смуглым лицом, на котором нередко выступали прыщи.

Друзья, столь различные внешне, в эти горькие дни разочарований крепко держались друг друга. Вероломство Греты, которая некогда входила в их дружеский союз и так изменнически порвала с ним, оставило след в их душах: у них появилось холодное, а у Ауди Мейна даже неприязненное неуважение к женщинам. Друзья поклялись отныне держаться подальше от всяких юбок и объявили, что признают только настоящую мужскую дружбу. Где-то они подхватили словечко, которое широко пустили в ход: «неполноценность». Вскоре ярлыком «неполноценный» они награждали не только «девчонок», но и вообще всех, кто был им не по нраву.

Они побывали в гостях у бармбекской молодежи. С докладом выступал Фитэ Петер, горячая головушка. Пока он разделывал «бонзу из бонз» Шенгузена, обрекая его на позор и всеобщее презрение, друзья готовы были подписаться под каждым его словом. Но вот он с не меньшей страстностью обрушился на то, что Вальтеру и Ауди казалось неприкосновенным.

— Какие же мы революционеры, какие же мы участники классовой борьбы, — восклицал он, — если внешняя форма для нас важнее, чем подлинно революционное действие? Для многих из нас короткие штаны и платье «реформ» важнее самой борьбы. А разве не все равно, кто какие каблуки носит — высокие или низкие? Какое нам дело, кто курит и кто не терпит табаку? Мы страшно кичимся, провозглашая все эти «реформы», и при этом медленно, но верно скатываемся в мещанское болото. Карл Либкнехт учит нас, — говорил Фитэ, — что главное — это борьба. Каждодневная, упорная, неуклонная классовая борьба против милитаристских правительств и партий, борьба за то, чтобы покончить с империалистической войной революционными средствами.

Ауди, в своей неизменной красной рубашке, презрительно скривил губы и ухмыльнулся:

— Бонзово отродье!

— Ты думаешь?

— Та же погудка, но на революционный лад!

Вальтер только теперь заметил, что на Фитэ темное серый костюм, длинные брюки, воротничок и галстук. Так быстро отречься от прежних идеалов, от ломки традиций!

— Давайте же, друзья, не задумываться впредь над тем, кто танцует вальс, а кто — народные танцы. Мы не клуб трезвенников и не какой-нибудь ферейн реформистского пустословия! Мы должны стать революционными социалистами, и пусть высшим законом и смыслом жизни для нас будет политическая борьба и завоевание социализма! — горячо призывал Фитэ.

«Какие противоречия! Какая непоследовательность, — думал Ауди. — Прямиком пустились по старой, наезженной колее отцов. Неужели для того мы примкнули к левому лагерю социалистической молодежи, чтобы объявить ничего не стоящим то, что было для нас дорого и свято? Неужели надо с восторгом сжечь все, что с такой страстью отстаивали?»

— Ты слышишь? — спросил Ауди, повернувшись к Вальтеру, — слышишь, как он все развенчал? Новое, оказывается, никому не нужно. Кругом марш к старому, к старому!