Сыновья

И это теперь, когда в мире происходят неслыханные, можно сказать, великие события! Русские, от которых меньше всего этого ждали, совершили революцию и сбросили царя. Как ни скудно пишут об этом газеты, но ведь русская революция — совершившийся факт. Не произойдет ли то же самое в Германии, не должно ли произойти? Должно? Само собой ничего не происходит; надо работать, надо бороться во имя революции. Петер об этом не говорит; его интересуют только те события, которые непосредственно его задевают. Он фантазер, он мечтатель. Больше того, он бежит от всего, что творится в мире, он несносный эгоист, он одержим собственным «я», и только! Неблагосклонные времена? Времена массовых убийств, бойни народов — «неблагосклонные времена»?! Я прав, убеждал себя Вальтер, а он не прав. Не смеет он, если он хочет быть социалистом, уйти в сторону, бежать от действительности на остров литературных грез! Не желаю я больше слушать его иеремиады! Он убаюкивает ими себя и других. А я не хочу, чтобы меня убаюкивали…»

Отставив суппорт и наладив резец, Вальтер пустил станок. Глядя, как стальные стружки кольцами вьются над станком, Вальтер спрашивал себя, и на душе у него было неспокойно: ну, а что он, в противоположность Петеру, делает, чтобы приблизить революцию? Посылает на фронт агитационные письма? Рассылает по почте незнакомым людям революционные листовки? Посещает политические кружки и штудирует книги по научному социализму? И это все? Разве не требуется от него чего-то гораздо большего, если он хочет быть подлинным пролетарским революционером, как русские революционеры? Вальтер искал и не находил ответа на эти вопросы, во всяком случае — ответа, который его удовлетворил бы.

И как ни старался он сосредоточиться, а работа сегодня валилась из рук; с каждым часом он все больше отставал. Стычка с Петером не выходила из головы.

Оба они социалисты, а что они делают для изменения жизненных условий, которые всех, в том числе и их, сковывают по рукам и ногам? Ну, хорошо, мы стараемся жить по новым нравственным нормам. А дальше? Вечно твердить: «Живите разумнее! Совершенствуйтесь? Станьте хорошими, отзывчивыми людьми!» Разве это не та же Армия спасения? Или — еще лучше! — требовать от окружающих: «Смотрите на нас! Берите с нас пример!» Ведь все это отвратительное фарисейство! Нет, надо изменить жизнь, и в новых условиях вырастут новые, лучшие люди. Старик Нерлих, например, человек неглупый и уж бесспорно неплохой. Десятки лет гнет он спину над станком, работая по десять — двенадцать часов в день, и, когда приходит домой, усталый до изнеможения, ему, конечно, не до литературы, искусства и всяких теорий. Правильно сказал доктор Эйперт: сильных духом людей, способных противостоять гнетущему влиянию тяжелых будней, — считанные единицы.

Нет, нет — Петер не прав. Не грезить, а учиться! Не распевать гимны, а действовать! Не опьяняться красивыми словами, а всем вместе, плечом к плечу бороться за создание лучшего мирового порядка! Невежество всегда было всепокорнейшим слугой зла и отсталости. Самое важное сейчас — учиться!

Вальтер жаждал учиться, учиться!

VI

Хорошие намерения — одно, осуществление их — другое.

Время, казалось, застыло. Каждый новый день был бесцветнее, чем прошедший. Иногда, вечерами, Вальтер встречался с Ауди. Но и между ними наступило отчуждение. Ауди как-то странно изменился. Он купил себе костюм с длинными брюками, посещал варьете и кино. Разве так ведет себя участник молодежного движения? Вальтер пророчил ему, что скоро он начнет бегать по танцулькам, пристрастится к пиву и водке. Ауди подмигивал, отшучивался и поступал по-своему.

Но и собой Вальтер был недоволен. Одного желания учиться оказалось недостаточно. Как часто, придя с работы, он открывал серьезную книгу, но вскоре откладывал ее в сторону. Он читал фразу за фразой, а смысл не доходил до него. Нередко засыпал над книгой и, разбуженный матерью, злясь на самого себя, шел неверным шагом к постели и валился как сноп.

Он жаждал учиться, Но для учения нужны силы, нужно и время. Силы-то он найдет, но где взять время?

Была бы возможность воровать время, так уж Вальтер раздобыл бы его вдоволь!

Красть время?

Прикинуться больным, остаться хоть на недельку-другую дома? Лежать в постели и ничего не делать, только читать, учиться…

Чудесно!

Врача он уж как-нибудь проведет. Но вот провести мать — это потруднее.

Утром Вальтер пожаловался матери на сильные боли в боку.

— Надорвался, что ли? — с тревогой спросила Фрида. — Смотри только не захворай!

Правдоподобия ради Вальтер в этот вечер сразу после ужина улегся спать. На следующее утро сказал, будто боли у него усилились, и остался в постели. Мать тут же побежала в больничную кассу вызвать врача.

Врачу Хольцу перевалило за семьдесят. Это был высокий нескладный старик с высохшим и морщинистым лицом. Он насупился и с явным недоверием взглянул сквозь стекла пенсне на своего юного пациента.

— Колотье в боку? О, это, пожалуй, серьезное дело! В каком боку? Здесь? Ну, понятно, сынок. Слепая кишка с другой стороны. Значит, что-нибудь другое. Наверное, просто вздутие. Нет ничего удивительного, какой только дряни не наглотаешься в наши дни. — Он испытующе прищурил серые усталые стариковские глаза и продолжал: — Значит, работаешь у Лессера и строишь подводные лодки? Скажи-ка! На них у нас вся надежда. А не было ли у тебя каких-нибудь неприятностей на заводе? Может, что-нибудь не так сделал? А?

Врач тяжело поднялся, стал вплотную возле Вальтера и, коснувшись животом его груди, положил руки с набухшими венами на плечи юноши.

— Как ты молод и крепок, сынок! — сказал он каким-то булькающим голосом. — Не многим был я старше, когда пошел на войну. На ту войну — в семьдесят первом. Прямо со школьной скамьи. В великие времена не дело прислушиваться к своим болям. Не баба ты.

И он прописал Вальтеру касторку…

VII

Эрих Эндерлайт, ученик слесарного цеха, с которым Вальтер подружился, зашел после обеденного перерыва проведать товарищей. Он был хорошо одет, сиял чистотой, из-под синей фуражки задорно выбивалась прядь кудрявых волос; лицо свежее, розовое, глаза смеющиеся. Уже вторую неделю левая рука у него была на перевязи. Эрих важничал, щеголял своим увечьем и рассчитывал гулять еще целый месяц.

Месяц! Зависть взяла Вальтера. И повезло же этому Эриху: времени у него — хоть отбавляй, он даже не знает, как употребить его на что-нибудь путное. По его собственным словам, он слоняется по улицам, разглядывает витрины, сидит на берегу Альстера, ходит на толкучки и все-таки скучает адски.

Вот мне бы?..

Вальтер не решился до конца додумать эту мысль. Сломанная кисть руки — удовольствие, конечно, ниже среднего. Прежде всего больно, да и может кончиться операцией. Ой, даже мороз по коже пробирает. А если попадешь еще в руки какого-нибудь коновала, что очень возможно… ведь все лучшие врачи на фронте.

Эрих Эндерлайт ушел. Вальтеру предстояло обработать сто десять шпинделей. Сама по себе эта работа не трудная. Резец резал хорошо, стружка завивалась над суппортом голубой спиралью. Вальтер вставил новый шпиндель, но забыл отодвинуть суппорт. Когда он пустил станок, патрон с силой ударил по суппорту. Вальтер в ужасе отскочил. Чуть не раздробило ему руку. Его обдало жаром.

С легкой дрожью смотрел он на патрон, пробивший выемку в стали суппорта; руку он искромсал бы здорово.

Вальтер остановил станок. Надо раньше прийти в себя.

Тремя длинными рядами, почти впритык друг к другу, выстроились станки — токарные, строгальные, штамповальные, сверлильные — и за каждым стоит рабочий. Монотонный гул моторов, звонкое жужжание резцов и сверл, постукивание штамповальных машин — вот его мир, и бежать ему некуда.

Бежать? Покинуть всех и трусливо бежать? Нет! Это не в его духе.