Сыновья

Вальтер молча смотрел на друга. Он ли это? В своем жалком жилище Ауди казался знатным иностранцем. И Вальтер, подбоченившись, оглядел себя: свои короткие, едва доходившие до колен, вельветовые штаны, длинные шерстяные чулки, грубые, спортивные ботинки. Женщина… Акробатка… Единственно подлинное искусство…

— Кстати, как рука?

— Хорошо! Спасибо!

— Надо идти, а то опоздаем.

Они вышли.

На Ауди было темное пальто, белое шелковое кашне. Вальтер все это отметил, как будто и не глядя: чуть скосив глаза, он окидывал приятеля беглыми взглядами. Нет, это уже не тот Ауди, не Ауди в огненно-красной рубашке. И следа от прежнего Ауди не осталось. Вальтер глубоко засунул руки в карманы своей грубошерстной куртки и молча шагал рядом с Ауди, опечаленный, подавленный. А, пожалуй, виноват и я. Даже наверняка.

— Ты все еще бываешь у этого… аристократического революционера Эйперта?

— Ты несправедлив к нему, Ауди!

— Гм. Постоянная же ты натура! И доверчивая. А меня от всего этого с души воротит. Затевать заговоры в виллах… вынашивать крамольные идеи среди персидских ковров…

«Это он себе в оправдание», — думал Вальтер.

— Фарисейство сего академика сразу бросается в глаза. Все это поза, кривлянье, а пожалуй, кое-что и похуже! Нет, ноги моей там больше не будет! Моим девизом по-прежнему остается: сомневаться во всем. Сомнение — самая революционная из всех добродетелей.

— Был у нас как будто и другой девиз — не только познать все, но исповедовать свои убеждения и по убеждениям жить.

— Верно! Верно! Райхпич и Кебис и Фитэ Петер! Нет, ничего не сдано в архив. Нисколько. Но политических шарлатанов я вижу насквозь. Они попросту жонглируют понятиями, изречениями, цитатами. Вся эта умственная акробатика — сплошной обман, да к тому же еще — бездарный. Поверь мне! У нас во дворе умерло уже семь человек. От холода или голода или того и другого вместе. А что еще будет зимой… Но если ты думаешь, что все эти кандидаты на тот свет настроены революционно, ты жестоко ошибаешься. Они молятся на шенгузенов, а то и на Гинденбурга. Меня они считают сумасшедшим оттого, что я называю себя левым и говорю о революции. А какая склока повсюду, доносы! Все друг друга ненавидят, вечно обворовывают, рады в ложке воды утопить ближнего… Скоты, да и только! Уговорами, рассуждениями их не проймешь. Засмеют тебя, больше ничего. Достоевский, как живых, нарисовал этих потерянных, опустившихся людей.

Вальтер вздрогнул. Вот она — разгадка: влияние Достоевского. И он сказал:

— Что же, выходит, и спасения искать надо по указке Достоевского — в Евангелии?..

— Вздор! — воскликнул Ауди, — Но искать спасения вот у такого богатея, владельца виллы, лощеного франта, который корчит из себя радикала и сокрушителя основ, тоже не приходится. Ты, может, считаешь меня отступником? Чепуха! Я только не хочу закрывать глаза на правду. И иду своим путем. Иду неуклонно!

«Циником он был всегда, — думал Вальтер, — но вместе с тем он был и ярым противником буржуазного быта, всегда готовым к натиску, к штурму…»

— Не буду с тобой спорить, Ауди. Да, мы испытали не одно разочарование. Ну и что же? Плюнуть поэтому самим себе в лицо? Отречься от своих идеалов? Стать покорной скотинкой или прохвостом?.. Нет, тогда не стоит жить.

— А я что говорю! Не то же самое? — воскликнул Ауди. — И слово даю: чем стать мерзким червяком или презренным очковтирателем… нет, лучше брошусь в Альстер.

— Нашел выход, нечего сказать. А я лучше пойду путем доктора Эйперта.

— Ну и путь! — насмешливо сказал Ауди.

— Доктор Эйперт арестован. У тебя нет никаких оснований плохо думать о нем.

V

Настал день, когда яркой молнией издалека сверкнула великая надежда — Социалистическая революция в России. В самом начале года русский народ сверг царя. Но тогда эта надежда померкла быстрее, чем засияла, ибо война продолжалась. А русская социалистическая революция в Октябре воскресила надежду во всем ее величии. Вождем революции был Ленин, победителем — рабочий класс России. Газеты кайзеровской Германии, сообщая о событиях в России, словно соревновались в подлости и клевете. Не лучшее ли это доказательство того, что они увидели в Октябрьской революции своего смертельного врага? Они писали «о красном режиме», о «большевистском эксперименте», о «красной гвардии». Кого они пугали? Не рабочих ли Германии, которые ведь тоже называли себя «красными»? Трясущийся страх глядел из каждой газетной строки. За заклинаниями ясно чувствовалось, как дрожат и трепещут сильные мира сего, которые видят приближение своего последнего часа. Рабочий класс огромной страны повелительно сказал НЕТ массовому уничтожению людей, прогнал виновников войны и взял в свои руки государственную власть. Рабочие и крестьяне России явили пример народам всего мира, они победили в своей стране капитализм и войну и первые установили господство рабочего класса. Какое деяние! Какое грандиозное начало положено!

Раненая рука Вальтера еще далеко не зажила, но он не хотел, не мог более оставаться дома, его тянуло на завод, к товарищам, друзьям. Он так долго приставал к врачу, пока тот, наконец, разрешил ему выйти на работу.

Рано утром, сидя в пригородном поезде, Вальтер внимательно вглядывался в лица рабочих. Ему казалось, что сегодня эти люди, день за днем торопящиеся на заводы и фабрики, совсем другие, на их лицах нет обычного выражения тупой обреченности и опустошающей безнадежности. Все как будто приободрились, посветлели; минутами ему даже мерещилось, что они украдкой кивают друг другу, словно желая подтвердить, что скоро, скоро начнется…

«Правильно! Так и есть!» — радостно думал Вальтер, стоя в цеху среди товарищей и друзей. Самые усталые и самые угрюмые — и те оживились; рабочие сновали от станка к станку, повсюду обменивались новостями. Цех походил на встревоженный улей. До Вальтера доносились обрывки разговоров. Без конца повторялись слова «революция», «мир». Токарь Хибнер, работавший на большом карусельном станке, уже немолодой человек с изрядным брюшком, тот самый, который несколько месяцев назад тайно и с превеликим страхом говорил Вальтеру и Эриху Эндерлайту о Ленине, сейчас свободно и безбоязненно рассказывал группе рабочих о русской революции 1905 года, об интернациональных съездах революционной оппозиции в Швейцарии, на которых были и представители немецкой революционной оппозиции. Хибнер не агитировал, но он охотно и пространно отвечал на вопросы, и Вальтер поражался знаниям и осведомленности старого токаря.

Были на заводе и другие люди, они громко, даже чересчур громко разглагольствовали. Вот, например, Феликс Францен, уполномоченный профессионального союза. Он ходил по цеху и осыпал большевиков бранью и насмешками.

— Ленин — социалист? — говорил он. — Смешно! Это вождь террористов, тех, что бросают бомбы и свергают царей…

Разве станет социалист бросать бомбы? Большевики понятия не имеют, что такое организация. Они стремятся разрушить всякую организацию. Можно себе представить, что из этого получится.

Перейдя к другой группе рабочих, Францен с яростью выкрикивал:

— Что, мир? Вы говорите большевики хотят мира? Ложь и обман, и ничего более! Да и вообще они дольше трех дней не продержатся. Через неделю в России опять все будет по-старому. А пока, конечно, там все ходуном ходит.

Вальтер и Эрих Эндерлайт незаметно побежали назад, к карусельному станку Хибнера. Близко подойти они не решались — неподалеку стоял мастер. Хибнер говорил что-то двум токарям, время от времени поглядывая на обтачиваемую деталь. Мальчики не могли расслышать слов, но они внимательно смотрели на него.

Вальтер локтем толкнул приятеля:

— Его совсем не узнать! Он прямо-таки горд и счастлив!

— А как он смеется! — в удивлении подхватил Эрих. — Ты раньше когда-нибудь видел, чтобы он смеялся?

— И ни малейшего страха не чувствуется в нем, — сказал Вальтер.

— А кого же ему бояться теперь? — сказал Эрих.

Вальтер спросил у Нерлиха, не замечает ли он какого-то беспокойства на заводе, и в чем тут дело? Как он думает?

Нерлих погладил свою козлиную бородку и не сразу ответил: