Талисман

Тахира вдруг повалилась ничком за спины сидящих женщин, забилась в страшном, без слез, рыдании. Ее привычно кинулись поднимать…

У меня от маминого рассказа сразу высохли глаза. А собственные беды показались сущими пустяками.

Но в школу явилась Танькина бабка. Будто ее просили!

Вовка, как пришел вечером, сразу к Таньке:

— За шо вы Линку сегодня били?

Бабка:

— Как били? Кого били?! Татьяна, отвечай!

— Заслужила… раз били.

Бабка:

— Ты мне, Татьяна, очки не втирай! Не такие старались. То-то смотрю: заявилась моя красавица — кровинки нет. С праведных дел так с лица не линяют!

— Та какое ж то дело — вчетвером на одну! В темноте, как бандюги, старались…

— Думаешь, мне легко… Я… может… до смерти… сама… — Танька всхлипнула, окончательно сдаваясь. — Я думала, мы так, немножко ее поучим, как язык держать за зубами. А Римка привела Марго. Ой, баба, что было, что было! Меня до сих пор трясет…

И вот в тот самый час, когда мы с мамой решили, что в школу она не пойдет и шума поднимать не станет, бабка распорядилась по-другому:

— Завтра же иду в школу! Пораспускали детей — дальше некуда!

Меня вызвали к завучу среди урока. Я стояла у доски и, водя карандашом по картинке, рассказывала про внутреннее строение лягушки.

Зоологию я не открывала: не пришлось вчера. Ладно, помнила кое-что с тех пор, как в шестом еще классе потрошила лягушек, к ужасу Таньки. Я тогда даже в музей ходила, в отдел природы, за консультацией. И было у меня собственное открытие: сердце мертвой препарированной лягушки продолжало биться еще два часа! И сейчас, у доски, я как раз собиралась поразить всех этим вполне научным фактом.

Но меня вызвали к завучу.

Ничего не понимая, я открыла двери кабинета. У порога стояла Танька. Вот она где! А мы-то понять не могли, куда она подевалась.

Танька имела вид понурый и несчастный, капала на пол слезами. Слезы разбивались кляксами, похожими на звезды. У Танькиных ног было уже целое созвездие.

А в уши мне лез возмущенный бабкин баритон:

— Уж про ее-то мать у нас в артели известно. Еле норму вытягивает. Зато на толкучке — первый человек: рванье скупает, перелицует, покрасит — и обратно на базар. Она ведь мастерица. Что ты! За новое идет! И когда-никогда пойди вещь какую последнюю с себя продать, она уже там толкется, со своим бессовестным товаром. Где ей на оборону работать — белье шить бойцам или рукавицы? А коли мать неладно живет, жди от детей чего похлеще. Это только говорится, что яблоко от яблони недалеко падает. Сама сад имею, знаю; да вот и Татьяна не даст соврать — из колодца даже вычерпывали!

Валентина Степановна согласно кивает бабке.

— А тут смотрю: и раз и второй Татьяна моя в гости к Саркисовым собирается. Какие сейчас гости, прости господи, при таких лишениях?! А у них вон как дело налажено! Ловко, ничего не скажешь. Последний раз я уж и не пускать, а Татьяна моя в слезы: «Линку небось пустили…» Ну, думаю, если Линочка идет… Они ведь с пеленок дружат. А тут ровно кошка меж них пробежала. Я-то всю дорогу Татьяне внушаю: держись за Линочку, она из такой культурной семьи! Мать у них ночи напролет книгу пишет, против шаманов. Известно, религия для науки — опиум. Матушке своей, покойнице, она, однако, не препятствовала. И схоронила по-христиански, с отпеванием! А что черепах они едят — при литерном пайке, — их дело. Может, это нужно так — для науки?

Я готова провалиться сквозь землю. У Валентины Степановны дрожит широкая крашеная бровь, но она закуривает и строго кивает бабке. А у бабки язык на шарнирах:

— Одного я понять не могу: как внученька меня круг пальца обвела? На базаре у нас хоть кого спроси — Шардониху на кривой не объедешь! А тут, срам подумать… — Бабка начинает загибать пальцы: — Рису четыре стакана отсыпала, да песку два, да денег по десятке три раза — из запертого ящика! И ведь было, теперь вспоминаю, мне подозрение. Мешок у меня в коридорчике, с миндалем. А тут в воскресенье на базар идти (мы честно торгуем, товар у нас свой, без обману), я за мешок, а узел вроде как не мой — слабый. Но завязан чин чином, моим секретом. Ох-х, думаю, старость знак дает, нет уж той силы в руках, узел затянуть. А это внученька моя старалась… Отблагодарила за все. За то, что бабка ее, сироту, без отца-матери растит, с хлеба на воду перебивается…

Бабка заплакала, трубно сморкаясь в большую белую салфетку (чистой этой тряпицей она прикрывает базарную корзину).

Танька заскулила в голос. Вздрагивали крендельки ее косичек, черные некрупные банты над розовыми ушами.

Бабка протрубила последний раз в тряпицу, отерла свободным краем лицо, как после тяжкой работы, и решительно скомандовала Таньке:

— Будет сырость-то разводить. Не маленькая! Раньше надо было думать, не пришлось бы сраму такого терпеть. А теперь помиритесь, девчонки, что вам делить. Татьяна, винись перед подругой! А ты, Линуша, не держи на нее зла. Татьяна, кому говорю!

Танька повернулась ко мне. Голову она так и не подняла.

— Эх, ты, безъязыкая! Что молчишь-то? — накинулась на нее бабка. — Повторяй за мной: «Прости меня, Лина, виновата я перед тобой».

— Прос-ти, Лин-на, — прошептала Танька, еще ниже опуская голову.

Я не знала, куда девать глаза. Я злилась на бабку и от всей души сочувствовала Таньке. А она вдруг глянула на меня исподлобья некрасивыми, покрасневшими от слез глазами и улыбнулась виновато. Я так и ткнулась ей в плечо.

— Ну, вот и ладно, — сказала, вставая, Валентина Степановна. — Вот и хорошо. Я рада за вас обеих. А теперь быстро в класс!

Мы шагнули и застряли в дверях, теснясь и уступая друг другу.

— Спасибо, что пришли, — говорила Валентина Степановна, прощаясь с бабкой. — Дело серьезное, очень. А насчет Саркисовой не беспокойтесь. Она давно у нас вот где сидит.

— Что вы, как можно! Такое дело… — Бабкин довольный баритон свободно проник сквозь прикрытые двери.

Мы на цыпочках побежали в класс. Друг на друга не смотрели — неловко было, стыдно, что ли.

— Ты после уроков сразу домой? — спросила меня Танька.

— Сразу. А ты?

Танька кивнула.

— Вместе пойдем, ага?

— Подождем только Вовку, он просил. Не возражаешь? — И Танька скосила на меня глаз — хитрый.

Мы снова втроем ходим в школу.

Дни стоят тихие. Притуманено в них голубое. Мне кажется, они специально такие, для меня. В душе у меня тоже тихо, по-доброму — и тоже с туманцем.

Мы идем старой нашей дорогой — я, Танька и Вовка. И повсюду — из-за дувалов, сквозь госпитальный штакетник, из глубин распахнувшихся дворов — ветки протягивают нам бело-розовые пригоршни цветов.

Танька с Вовкой этого не замечают. Вовка поддразнивает Таньку, а она строжится, косит глазом, как норовистая лошадка. Может, им и не надо замечать? И все эти цветы — мне? Почему-то от этой мысли делается не весело, а грустно. Меня будто торопятся утешить. Как Люську.

Сколько раз бывало: поманят ее чем-нибудь интересным, а когда она засияет и руки протянет, спохватятся, что давать ей этого нельзя. И уберут. Люська, конечно, зальется, а ей в десять рук суют одно, другое, третье, лишь бы забыла про отнятое. И она уже улыбается, глупышка, а на реснице дрожит слеза.