Тарикат

Вот как, люди не живут в могилах. Будто бы я сам не знал, что такого не бывает. Но поскольку я и сам не знал, как там оказался, то стал сочинять историю налету:

— Я там не жил, а спрятался от... смерчей. А потом заснул, и ветер меня засыпал песком. А ты разбудил.

Втайне я очень надеялся, что Азиз не успел увидеть меня в том прежнем виде — с отросшими ногтями и волосами, стелющимися по земле. И я появился перед его глазами уже отмытым и остриженным. Скорее всего, так и было. Ведь этот трус сразу же убежал в шатер и носа оттуда не показывал. И только, когда меня принялись угощать, он выглянул и что-то крикнул отцу. Мне очень хотелось узнать, что же такое он тогда сказал, ведь эти слова могли оказаться ключом к его последующему поведению. Поэтому я собрал все свое мужество и впервые обратился к нему сам:

— А что ты тогда обо мне сказал? Ну то, самое первое, когда меня только увидел?

— Сказал «шайтан». А что?

— Нет же, после этого, возле шатра.

— А-а-а... Сказал, что кожа у тебя как брюхо у рыбы. Но ведь это правда же!

Мне стало смешно. Пока мы шли через пустыню, кожа моя потемнела под солнцем, а на щеках появился румянец. Теперь я ничем не отличался от Азиза, разве что был чуть повыше и пошире в плечах. Но уж точно больше не был похож на покойника. А это значит, что он почти две недели избегал даже смотреть на меня.

Уже стемнело и Сапарбиби позвала нас в дом, чтобы накормить. Мы пошли бок о бок, трусливый мальчишка больше не убегал, хотя и старался особенно не приближаться. Но первый шаг навстречу был уже сделан, и это меня успокоило.

Через пару дней мы отправились в Самарканд. Часть товаров осталась в лавке Карим-ата, где заправлял отец Сапарбиби — сумрачный старик с глубоко посаженными глазами. Все называли его дедушкой — «бобо». Другую часть мы погрузили на верблюдов, которых оставили всего двенадцать. Остальные были возвращены хозяину в его стадо. Для обслуживания такого маленького каравана не требовалось много людей, но Карим-ата во что бы то ни стало требовал, чтобы я пошел с ними обязательно. Тут же и Азиз вцепился в отца, уговаривая его тоже взять с собой. Ну а дяди Хасан и Хусан никогда не расставались, но были опытными погонщиками, поэтому их оставить дома нельзя было ни при каких обстоятельствах. Кроме того, Азиз захотел взять с собой и Рамади.

— Пара мальчишек с ослом — небольшая обуза, — посмеялся отец. — Только, пожалуйста, берегите своего осла, осматривайте копыта, ведь мы пойдем через перевал по горной тропе. Не приведи Аллах, еще поскользнется и упадет в пропасть.

Мы заверили, что все будет в порядке, и договорились, что ехать на осле будем по очереди. Теперь, когда у меня появился друг, жить стало намного веселее. И хотя иногда он замыкался, и я снова улавливал его странный взгляд, похожий на взгляд испуганной землеройки; но скоро это проходило, потому что как бы пытливо он ни всматривался, ничего, что отличало бы меня от других людей, не находил. Конечно, я был взрослее, спокойнее нравом и, наверное, рассудительнее, чем он. Ну так что же? Разве это все признаки шайтана?

Путь в Самарканд оказался легким и приятным. Мы с Азизом двигались в самом конце каравана, и поскольку не было необходимости постоянно держать веревку, которой были связаны верблюды, мы могли позволить себе развлекаться сколько душе угодно. Пески закончились и началась степь, покрытая скудной растительностью. И где-то далеко в голубой дымке виднелись горы, пока только самые их вершины — скалистые и голые. Но Карим-ата нам сказал, что мы на вершины не полезем, а пойдем по предгорьям, через пастбища, и только в Самарканде увидим их вблизи.

А пока мы гонялись за сусликами, ловили огромных желтоватых богомолов. Главное было не наступить на ядовитую змею, которые водились здесь во множестве. И однажды я даже увидел такую издали, она лежала, свернувшись кольцом и серая кожа ее была разрисована черными узорами. Азиз сказал, что это мисбош, и он очень ядовитый и быстрый, поэтому при его появлении следует замереть и тогда он проползет мимо. Змеи не видят неподвижные предметы.

Играли мы и с тряпичным мячом в прохладном сумраке сардобов, которые попадались все чаще и были все роскошнее. Их купола сияли на солнце, выложенные гладкой керамической плиткой — белой и голубой.

В многочисленных караван-сараях, где приходилось останавливаться, Карим-ата обязательно вел меня в общую комнату держа за руку. Он надеялся, что кто-то из этих вечно кочующих людей, узнает меня и хотя бы назовет по имени. Но все было тщетно — меня никто не знал, и я продолжал оставаться Бахтияром, хотя так и не смог привыкнуть к новому имени.

— Вот придем в Бухару, — говорил он, — я повожу тебя по базару. Там собираются разные люди. А вдруг кто-то окажется из твоих мест?

Я молчал, потому что сам не знал, где родился и рос. Но почему-то очень боялся, что какой-то посторонний человек вдруг начнет предъявлять на меня права. А вдруг я был рабом? И разве не сам Карим-ата рассказывал мне, что в Бухаре самый большой рынок рабов? Не приведи Аллах, чтобы такое случилось. Само название «Бухара» вызывало во мне такую враждебность, что я твердо решил уговорить всех не останавливаться надолго в этом городе, а скорее убраться оттуда. Я даже договорился с Азизом, что он будет говорить то же самое — мол, здесь плохая вода, плохая еда и у нас болят животы. Это была простодушная хитрость, но что я еще мог придумать? И Пророк говорил, что можно солгать для спасения своей жизни, а значит это было бы не самым большим моим прегрешением.

Мы благополучно миновали Бухару, дошли до Самарканда. И Карим-ата тут же начал переговоры с купцами. Караван-сарай был переполнен. Караванов прибыло множество, шли они разными путями, но все прибыли сюда, словно мелкие ручьи, вливающиеся в большую реку. От разнообразия и пестроты товаров болели глаза. Казалось, что все земные сокровища свезены вместе: ткани, посуда, драгоценности, сладости. Могу сказать, что из всего перечисленного нам с Азизом больше всего нравилось последнее, мы объедались халвой и леденцами, потому что каждый купец обязательно приносил пару горстей лакомств к общему дастархану, накрытому в просторной чайхане. Говорили здесь в основном на фарси и местных наречиях. Как я понял, это были местные диалекты турецкого языка, которого я не знал. На арабском только молились, но не пользовались им в общении. Фарси я знал неплохо, хотя понимал, что это не мой родной язык, а когда-то выученный. Но меня устраивало и это — все лучше, чем вообще ничего не понимать.

Сначала было интересно и весело, но потом появилась скука. Нас с Азизом теперь манило другое. Мы видели и со двора караван-сарая, и с базарной площади горную гряду, похожую на темную стену. Казалось, что она находится совсем рядом, и мы вдвоем просто смогли бы сбегать туда и вернуться до заката. Но отец строго-настрого запретил нам одним выходить за пределы городских стен.

— Вы здесь ничего не знаете — можете заблудиться или набрести на лихих людей, — говорил он. — Подождите, пока мы закончим все дела, и потом уже прогуляемся все вместе.

Он планировал провести в городе несколько недель. Это целая прорва времени и куда было деваться? К торговле нас не подпускали, за пределы города выходить было нельзя, караван-сарай надоел хуже некуда. В нем постоянно толпились люди и стоял неумолчный гвалт. В таком шуме даже себя не услышишь.

Через пару дней Карим-ата заметил наше уныние, но лишь покачал головой. А еще через день привел с собой низкорослого широкоплечего человека с круглым лицом.

— Вот вам проводник, — сказал отец. — Его зовут Сарымсак, и он живет в горном кишлаке Баланжой.

Услышав имя, Азиз хихикнул и тут же зажал рот рукой. Но незнакомец не обиделся и просиял в ответ щербатой улыбкой:

— Да, господин, — сказал он. — Это прозвище, смешное прозвище. В кишлаке меня называют Сарымсак-ука. И все потому, что я очень люблю чеснок. Вот и называют — «младший брат чеснока». Чеснок-то все-таки старший, ну а я его младший брат.

— Он привез овечью шерсть на рынок, — добавил отец. — Вы с ним завтра и отправитесь. И дядю Хусана прихватите. А то он своими шуточками вечно собирает толпу и всех отвлекает от дела. И вам защита.