Тарикат

Азиз с выпученными глазами рассказывал, как они с отцом не единожды врывались в мою комнату и обнаруживали меня — беснующегося и орущего как одержимый. Он уверял, что Карим-ата однажды получил ожег, когда прикоснулся ко мне. Врал, поди, негодник. Но несомненным было одно: мужчины пребывали в полнейшей растерянности, не зная, что со мной происходит и как помочь. Но тут приходила Сапарбиби с кувшином виноградного уксуса, разбавленного водой, и советовала отцу растереть меня как следует. Через несколько часов жар отступал и я — хоть измученный, но живой — появлялся во дворе, чем изрядно радовал все семейство. Хасан-амаки повадился даже всякий раз поздравлять меня со вторым рождением, а Хусан с серьезным лицом принимался выспрашивать, что не так в раю, и почему я решил вернуться на грешную землю. Оба брата, конечно, относились ко мне хорошо, но никогда не переставали зубоскалить.

Но приступы следовали один за другим. Уксусная смесь ненадолго облегчала страдания, но не избавляла меня от загадочного недуга. Табибы[3], которых приводил Карим-ата, после тщательного осмотра лишь пожимали плечами. Мулла общины, к которой принадлежала наша семья, важно изрек, что на то воля Аллаха, и посоветовал смириться да усерднее молиться и уповать на милость Всевышнего.

Казалось, все уже смирились с моей болезнью. Человек рано или поздно привыкает ко всему, приспосабливается жить в обнимку с неизбежным. Но сам я не собирался мириться. Днем и ночью искал я хоть какое-то лечение и пытался понять причину болезни, думал только об этом, пренебрегая повседневными заботами и насущными потребностями. Через месяц я так исхудал, что рубаха висела на мне, как на жерди. По словам Сапарбиби, из веселого приятной наружности юноши я превратился в замкнутого раздражительного старика, на которого не взглянешь без слез. Я чувствовал, как болит сердце у моей названной матери, ловил сочувственные взгляды Карима и дядей, наблюдал попытки Азиза и сестренки Айгюль развеселить и отвлечь меня от горестных дум. Это еще больше выводило меня из себя и подстегивало искать ответы.

И вот однажды, проходя знойным утром по базару, я вдруг услышал хриплый надтреснутый голос:

— Зеленый! Меченный Зеленым!

Что-то заставило меня обернуться, словно я понял, что обращаются ко мне. Прислонившись к стене дома, стоял то ли дервиш какого-то неизвестного ордена, то ли обычный нищий, оборванный и грязный до черноты. Как только я обернулся, он ткнул в меня пальцем и продолжил громким истерическим голосом:

— Да-да, тебе говорю, ослиная ты морда, я к тебе обращаюсь! Зеленый пометил тебя! Ищи Зеленого!

— О чем ты говоришь? — я приблизился к нищему. — Кто такой этот Зеленый?

Тот рассмеялся мне в лицо и продолжил быстро бормотать:

— Зеленый говорит с тобой, но ты глух, как тетерев! Открой уши! Пока их не отрезали, — дервиш захихикал. И в этот момент я понял, что говорю с безумцем, но было поздно. Я так издергался за последние дни, что не сумел совладать с собой. Возможно, что случайное упоминание о ком-то зеленом возродило мои ночные кошмары.

Не сдержавшись, я схватил его за грязную рубаху и принялся трясти. Раздался треск разрываемой ткани, и я рисковал оставить его вообще без одежды — настолько ветхой она была.

— Отвечай! Ну?! Что тебе известно?

Но тот лишь заходился в смехе, словно его щекотали.

— Оставь его, брат, — чьи-то крепкие руки легли мне на плечи. — Это же меджнун, безумец Насреддин. Он вечно пугает прохожих и бормочет какую-то ерунду.

Я сник, отпустил оборванца, выглядевшего таким жалким в этот момент. И, сгорая от стыда, пошел от него прочь.

Но еще долго за моей спиной раздавались бессмысленные крики:

— Кааба! Великий шейх! Ищи сына Платона! Где возродитель веры — там и Зеленый!

Стычка с нищим внесла еще большую сумятицу в мою и без того истерзанную душу. Не иначе сам шайтан, вселившийся в Насреддина, насмехался надо мной, давая безрассудные советы. Какой еще шейх? Кто такой возродитель веры? И причем тут дом Аллаха? Все вместе это казалось полной бессмыслицей, и вскоре я выбросил из головы слова чудаковатого старика.

И вот с приходом весны, в ночь после празднования Навруза, я вскочил с постели ни свет ни заря с четким пониманием того, что мне нужно добраться до Мекки. Наверное, что-то было в моем взгляде и голосе, так как Карим-ата, выслушав, даже не пытался меня отговорить. «Это Аллах зовет тебя. И кто я такой, чтобы противиться Его воле? — улыбнулся отец, но я уловил затаенную тревогу в его глазах. — Но одного я тебя не отпущу, даже не спорь, — добавил он. — Хасан уже давно мечтает совершить паломничество, вот и отправитесь вместе. Путь в Мекку долог, и тебе просто необходим надежный взрослый попутчик. Да и нам с Сапарбиби будет спокойнее».

Не уверен, что Хасан-амаки обрадовался столь заманчивому предложению, но на следующее утро после намаза он влетел в мою комнату с горящими глазами:

— Бахтияр, мальчик мой, ты уже готов?

Мой изумленный взгляд ничуть не смутил дядю.

— Караван в Куфу отправляется через два часа!

— Э-э-э...

— Я уже все подготовил, живо собирайся!

— Но завтрак... — начал было я.

— О, Аллах, когда ты успел стать таким прожорливым? — изумился Хасан, и я не понял, шутит он или нет. — Сапарбиби собрала нам немного еды. Поедим в дороге.

***

Густой аромат мясной похлебки и жаренных на огне лепешек бесцеремонно ворвался в мои воспоминания и выдернул в реальность. Я вылез из-под навеса и обвел взглядом стоянку: то тут, то там поднимались к небу сизые дымки от очагов, разносясь по округе щекочущими ноздри запахами готовящейся пищи. В животе призывно заурчало, а рот наполнился слюной.

— Слышу глас истинного батыра!

Я обернулся. Улыбающийся во весь рот Хасан как раз вынырнул из-за кустов, таща полные бурдюки.

— Держи, герой! — дядя протянул раздутый прохладный на ощупь мех.

Я сделал несколько жадных глотков. Холодная свежая влага чудилась мне божественным нектаром, волной расходящимся по телу, наполняющим и возвращающим стремление к жизни.

— Пришел в себя, я смотрю? — хитровато уставился на меня Хасан. — Тогда своди на водопой верблюдов. А я пока займусь ужином. Клянусь Аллахом, такой вкуснятины ты еще не пробовал!

— Ловлю на слове, — подмигнул я дяде и, отвязав верблюдов, повел их к бассейну с водой.

После сытного ужина, которому могли позавидовать сами джинны пустыни, я вытащил матрас из палатки и устроился возле еще теплого очага. Хасан уснул в палатке, время от времени разрывая ночную тишь рокочущими руладами.

Амир аль-Хадж, по-видимому, намеренно сделал стоянку продолжительной, чтобы люди и животные восстановили силы перед ночным переходом. Когда я поил верблюдов, кто-то из паломников обмолвился, что отрезок пути между Забалой и Файдом, который нам предстоит вскоре преодолеть, самый пустынный и опасный на всем маршруте Зубайды. Хоть дорога из Куфы в Мекку считалась самой благоустроенной, а вожаки влиятельных бедуинских племен были задобрены звонкой монетой, нет-нет да и случались наскоки на паломнические караваны — лакомую добычу для кочевников.

Лагерь мирно дремал в наступающих сумерках пустыни. Стихли торгаши, пересчитав выручку и теперь блаженно посапывая с чувством выполненного долга. Угомонились подростки, вволю наплескавшись в бассейне и получившие нагоняй от старших. Вымотанные жарой и дорогой, а сейчас вкусившие свежей воды и горячей пищи, люди отдались объятиям пустынных грез. Время от времени перекрикивалась стража, что, впрочем, не разрушало покой сонного царства.

Я перевел взгляд на гаснущее небо. То здесь, то там загорались слабые искорки звезд, словно пробившиеся из-под снега первые цветы. В центре небосвода восседал серп полумесяца, распыляя серебро над пустынным простором. Рядом с его заостренными «рожками» мерцала звезда. Яркая крупная она держалась особняком от сестриц, подчеркивая свой королевский статус. Полумесяц будто вел звезду за руку, поддерживая и в то же время восхищаясь красавицей. Я буквально утонул в их мистическом танце, забыв обо всем. Казалось, между нами протянулась тончайшая серебристая нить. Я скорее чувствовал, нежели видел ее. Она выходила из центра груди — из того места, где висел оберег с волшебной косточкой — и устремлялась ввысь к неразлучной сияющей парочке. Зацепившись за кончики полумесяца и обвиваясь вокруг лучей звезды, нить утягивала меня в какие-то немыслимые дали и состояния, для которых мне трудно подобрать слова. Я продолжал оставаться собой и в то же время стал всем: и мерным дыханием пустыни, и разливающейся небесной синевой, мельчайшей песчинкой и громадным воздушным простором, и каждым ударом бьющихся людских сердец, нашедших временный покой в этом океане песка.