Тарикат

— Не два, а шестнадцать. Где же так течет время, что за год проживаешь восемь лет?

Вот тогда я почувствовал слабость в ногах и отвратительное ощущение в животе. Но разум отказывался поверить, что один день в Ираме украл у меня четырнадцать лет жизни. Только когда Карим подтолкнул ко мне незнакомого мужчину со словами: «Азиз, поздоровайся с братом», только тогда я понял, что все это происходит в действительности.

Азиз выше меня на голову и намного шире в плечах. Он отрастил усы, пышные огромные усы. Лоб пересекли морщины, и мелкая сетка залегла в уголках глаз.

— Здравствуй, шайтан, — хлопнул он меня по плечу. — Точно шайтан, все такой же бледный и совсем не изменился.

«Зато все остальные изменились», — подумал я. — «Только Рамади остался прежним, ослы живут долго».

Все остальное я помню не очень хорошо. Меня обнимали, тискали, задавали десятки вопросов, на которые я не успевал отвечать. Делились своими новостями. О печальной судьбе Хасана они узнали от караванщиков, и мне не пришлось стать посланником дурной вести. Еще я очень сожалел о том, что не успел никому купить подарки — ведь все случилось так неожиданно. Но оказалось, что на спине Ханым были привязаны два больших тюка, туго набитые подарками из Ирама. Когда я открыл их, то понял, что джинны всегда знают больше, чем человек: не был позабыт никто из семьи, и даже нашлось кое-что для маленькой Нисы, о существовании которой я даже не знал. Словом, джинн возместил то, что был мне должен.

Вырвавшись из объятий, я заметил, что на запястье правой руки намотаны четки. Честно говоря, в суете я даже позабыл о них и только теперь сумел рассмотреть при свете дня. Подсказка джинна, возможно, была достаточно прозрачной, но я так и не понял, в чем ее суть. Четки были собраны из больших зеленоватых камней с темными прожилками, с пышной шелковой кистью. От их тяжести рука даже немного занемела, и когда я их размотал, то вдруг понял, что предмет этот хорошо мне знаком. Что я знаю каждую выбоину и каждую неровность в этих бусинах. Пальцы помнили их, но я сам был уверен, что никогда в жизни не видел эти четки.

Пальцы помнят их. Я перебираю тяжелые прохладные бусины и ожидаю, что вот-вот увижу сияние, открывающее истину. Что разорвется завеса забвения, и я найду связь между зеленоватым камнем и своей настоящей жизнью. Но ничего не происходит. И тогда я понимаю, что просто в комнате не хватает света, и одна лишь масляная лампа своим тусклым огоньком не может осветить для меня прошлое. Но второй лампы здесь нет, за ней нужно идти в дом. А кто я такой, чтобы нарушать покой этих добрых людей?

Я оглядываю комнату и решаю посмотреть, что же такое лежит в мешках. Может быть, там найдется какая-то лампа? Но вместо лампы я нахожу множество индийских благовоний. От палочек толку нет, но вот черные конусы с фитилем сверху должны гореть не хуже лампы. Во всяком случае, мне так кажется. Я зажигаю сразу пять штук — они действительно дают свет как пять ламп, но удушающий запах корицы и других специй быстро заполняет комнату, и скоро становится невозможно дышать. К тому же они трещат и разбрызгивают черную субстанцию. Глаза слезятся. Я чихаю, кашляю и почти вслепую дую на эти проклятые благовония, созданные, как видно, не для блаженства, а для удушения честных мусульман.

Моя глупость не проходит даром — весь стол и бумага усеяны жирными черными каплями, похожими на воск.

Но мне нужен свет. Не знаю, почему засело в голове навязчивое желание, не понимаю, откуда оно взялось, ведь я всегда умел писать при тусклом свете одной лампы, и зрение у меня хорошее. Но вот сейчас необходим яркий свет, как погибающему от жажды нужна вода. И желание настолько непреодолимо, что я срываюсь с места и тороплюсь во двор. Что же мне там нужно? Немного: кусок сырого хлопка и пчелиный воск. И то, и другое есть в доме, вернее в кладовой. Хлопок Карим держит для всяких мелких нужд: скручивает в фитили, прикрывает раны, если кто-то из домашних порезался. Нет ничего лучше смоченного в крепком чае клочка ваты — и кровь остановит, и рану промоет. Хлопок Айгюль вплетает в свои косы, чтобы они не растрепались. А разогретым воском Сапарбиби лечит свои больные колени. И Азиз вечно его жует словно корова. Говорит, что если жевать воск, то зубы становятся белее.

Вот за всем этим я и спускаюсь вниз, и скоро возвращаюсь, осторожно неся широкую миску с низкими краями, наполненную расплавленным воском. Из него торчат десять фитилей, утяжеленных металлическими бусинками, прихваченными в той же кладовой. Эти бусинки обычно украшают сбрую лошади или верблюда, и Карим привозит их для продажи в больших количествах.

Когда воск застывает, я поджигаю фитили, и яркий дрожащий свет заливает мою комнату. Я горд своим изобретением, но какой-то еле слышный голос укоряет меня в гордыне и напоминает, что первенство всегда принадлежит Аллаху, а человек бывает только вторым.

Я хочу тут же приняться за работу и записать, наконец, все то, что помню. Разве свет был нужен не для этого? Заменяю испорченную бумагу, с удовольствием выбираю калам, и готов уже приступить к работе, как вдруг краем глаза замечаю какое-то шевеление и слышу тихое рычание. Садик проснулся и теперь стоит посреди комнаты, повернувшись ко мне задом. По выгнутой спине и вздыбившейся шерсти я понимаю, что шакал учуял что-то неприятное и даже опасное. Но дверь заперта, и за ней не раздается ни звука. Да он и не смотрит на дверь, а в темный угол, заваленный тюками.

— Садик, — спрашиваю я. — Ты что, увидел мышь?

Шакал отвечает рычанием, переходящим в вой.

— Тихо-тихо. Ты всех перебудишь.

Но он не обращает внимания на мои увещевания и все так же упорно смотрит в темноту. Тогда и я перевожу взгляд, но как ни напрягаю глаза, ничего не вижу, потому что мой импровизированный светильник слишком яркий. Замечаю лишь дымок или пар, поднимающийся над огнем. Сдвигаю миску в сторону, но дым не рассеивается, а продолжает виться рядом с тюками. И тогда я вспоминаю, что уже видел такое в Ираме, совсем недавно — и двух дней не прошло. Но в этот раз никто не заговаривает со мной, в тишине слышно только осторожное рычание Садика. Потом и он умолкает. А я вдруг, чувствуя непреодолимую усталость, опускаюсь на подушки и засыпаю тяжелым без сновидений сном.

***

На рассвете мы с Азизом и его старшим сыном Алишером собираемся отвести Ханым на пастбище к погонщикам. Алишеру восемь, и у него еще маленький брат, рождение которого стоило жизни его матери. Воспитанием мальчиков занимается пока Сапарбиби, до тех самых пор, пока Азиз вновь не задумает жениться.

Я бы никогда не стал расставаться с Ханым, хоть и на время, но, как объяснил Карим, верблюд в доме доставляет массу неудобств. Во-первых, ему нужно приносить еду, а ест он в основном янтак — верблюжью колючку. И попробуй еще ее вытянуть из земли голыми руками. Во-вторых, верблюда надо поить, а пьет он столько, что ведра воды ему не хватит, он же не Рамади, и пьет про запас. В-третьих, в доме маленькие дети, а верблюд — животное вздорное и непредсказуемое. В-четвертых, верблюд необыкновенно вонюч и нечистоплотен.

Карим мог бы перечислять еще и еще и дойти до какого-нибудь далекого «в-двадцатых», но я уже все понял. Караван-баши был прав во всем, хотя о дрянном характере Ханым я ему еще не рассказывал, но каждую минуту ждал от нее каких-нибудь фокусов. И как не жаль было с ней расставаться, согласился отправить верблюдицу на пастбище, где ей, несомненно, будет лучше. И потом, это же не навсегда.

Сапарбиби выдала нам три свертка с едой и напутствие «избегать дурных людей». Словно бы у каждого на лбу написано — дурной он или хороший. Мне стало смешно, и я еле сдержал улыбку. Моя названная мать даже не представляла себе, кого я только не встретил в своих путешествиях, и чего только не избежал. Мне самому впору охранять ее. Но трогательная забота, тем не менее, не оставила меня равнодушным, и я почтительно ей поклонился, а потом не выдержал и чмокнул сухую горячую щеку, покрытую морщинками.

— Садика с собой не бери, он распугает всех верблюдов, — предупредил Карим. — Оставь его здесь.

— Я за ним послежу, — обрадовалась Ниса. — Мы подружились.

И вправду, если шакал не находился рядом со мной, то увивался за этой девчонкой. Гонял мяч по двору или поедал лакомства, которыми она набивала его пасть. Словом, вел себя как обычная собака.

Путь на пастбище проходит по берегу реки Мургаб, питающей весь оазис Мерва. Алишер беспрестанно болтает, а Азиз весело рассказывает ему обо всем, что только попадается на глаза. Он хочет провести это время с пользой и забить голову сына разными премудростями.