Тарикат

Легко ему говорить — муршид ногами стоит на земле, а сердцем пребывает на небесах у подножия Великого Трона. Что для него смерть бренного тела? Лишь окончательное освобождение духа. Поэтому он всегда так спокоен и безмятежен, у него хороший аппетит и крепкий сон. Чего нельзя сказать о моих братьях. Во время общих собраний я смотрю на их осунувшиеся серые лица, потухшие взгляды, в которых плещется страх и обреченность, и лишний раз убеждаюсь в глубине пропасти между нами и учителем. И времени сократить ее уже не остается...«

Остаток ночи я просидел, совершая зикр[1], то погружаясь в дрему, то всплывая обратно. Поминовение Всевышнего уже не зависело от того, сплю я или бодрствую, говорю или молчу. С помощью муршида мне удалось стереть пыль со своего сердца, и оно пробудилось. А пробудившись, само принялось благодарить Аллаха — каждый день, каждый час, каждое мгновение. Кубра говорит, это особый дар Аллаха, и я сам не понимаю, насколько Он добр ко мне.

Краем уха я уловил какой-то шум и суету во дворе ханаки, поднялся с лежанки, накинул плащ, велел Садику ждать здесь и вышел из худжры.

Учитель в компании нескольких мюридов общался с чумазым мальчишкой, из тех, что торгаши и лавочники частенько использовали в качестве посыльных.

— Так и сказал? — изумился Фархад. — Не врешь ли ты?

— Аллах свидетель, — надулся мальчишка, — как степняки сказали — так вам и передал.

— Что случилось? — я поравнялся с братьями.

— Монголы зовут муршида на стену, говорят, у них послание от самого Чингисхана.

— Это ловушка, учитель! — горячо воскликнул Фархад. — Нельзя идти!

Остальные возбужденно загомонили, высказывая свое мнение, но Аль-Кубра поднял руку — и все замолчали.

— Пускай Синий волк говорит, я послушаю, — задумчиво произнес учитель, устремив взор куда-то вглубь себя.

И тут же добавил, пресекая споры и возражения:

— Бахтияр пойдет со мной. Фархад, ты за старшего.

Под общее молчание мы покинули ханаку и пешком отправились к северным воротам.

Гургандж жил обычной жизнью, по крайней мере, так могло показаться постороннему. Торговцы вереницами тянулись на базар, везли продукты, подскочившие нынче в цене, оружие, одежду, товары первой необходимости. Народ сметал все подчистую, запасался впрок, и этим хотя бы отчасти успокаивал себя. Кто-то тащил на возах сено, другие — доски и кирпич, видно, собрались укреплять жилища. Торопились курьеры, юрко лавируя в толпе, важно вышагивали по своим делам ученые мужи. Рабочие и цеховые кварталы гремели железом, скрипели деревом, полнились запахами дубленной кожи и глины.

Город продолжал жить как ни в чем не бывало, и только закопченные беженцы, часто встречавшиеся на улицах, напоминали: прежняя жизнь кончилась. Едва уловимое волнение клубилось в пространстве. Зыбкое и рассеянное, оно еще не успело отравить мысли и чувства горожан, посеять в их сердцах обреченность и панику. Да не допустит Аллах такого исхода!

Военные патрули регулярно обходили улицы, следя за порядком. Еще не выветрилась память о беспорядках, грабежах и произволе Али Кух-и Даругана и его шайки, временно захватившего власть в Гургандже и мучавшего город до прихода высоких чинов государственного дивана[2].

Незаметно для себя мы покинули внутренний город и подошли к цитадели. Здесь царила атмосфера собранности и решимости, свойственная воинам. И если в шахристане[3] еще можно было обмануться, то глядя на деловитую подготовку войсковых частей, сомнения отпадали: Гургандж готовился к осаде. Лязг железа, короткие требовательные команды сотников, топот ног и гулкие удары лошадиных копыт.

Армия — одна из опор уверенности гурганджского народа в этом противостоянии. Шутка ли, под началом султана Хумар-Тегина собралось девяносто тысяч воинов! Грозная сила, однако, не имела толкового командира, способного организовать всю эту разномастную рать. Тимур-Мелик покинул город вместе с опальным наследником. Командир кипчаков Инанчхан, сумевший прорваться из осажденной Бухары и, по слухам, едва не прикончивший самого Чингисхана, не вызывал доверия султана и эмиров. Проще говоря, они не рисковали отдавать в его руки всю военную силу Гурганджа, опасаясь переворота. Поэтому и не было между войсками такого нужного в эту пору взаимодействия: хорезмийцы — отдельно, кипчаки — отдельно, гуриды — отдельно.

Вторая опора и надежда гурганджцев — внешние стены. Они вздымались массивным каменным валом на десятки метров, окольцовывая город. Вершины стен оканчивались зубьями-бойницами, у которых сейчас несли дежурство часовые.

Нас ждали. Навстречу выступил средних лет хорезмиец в пластинчатом доспехе и коническом шлеме, увенчанном высоким закругленным шишаком. Он с минуту всматривался в глаза наставника, затем резко подозвал к себе другого воина и, указав на нас, бросил: «Отведи».

Оказавшись на самом верху, мы подошли к бойницам. Внизу, метрах в пятидесяти от ворот, расположилась кавалькада монголов. Низкие лохматые лошади топтались на месте, нетерпеливо помахивая хвостами. Всадник, что стоял впереди, заметив нас, прокричал:

— Кто из вас Наджмаддин Кубра, праведник из Гурганджа?

— Говори, — обычным голосом отозвался учитель, но степняк прекрасно услышал его.

— Великий каган велел передать, что предаст Гургандж избиению и грабежу. Тебе же он являет милость и предлагает немедля покинуть город и присоединиться к нему.

Ни единый мускул не дрогнул на лице шейха. Взгляды сопровождавших нас защитников Гурганджа устремились на него: кто-то с надеждой, иные с опасением и подозрением. Аль-Кубра же застыл подобно древнему изваянию — величественно и молчаливо. И даже мир стих на мгновение, не решаясь отвлекать шейха от раздумий.

— Так что ты решил, старик? — нарушил молчание посланник монголов. — Великий каган не предлагает дважды.

Аль-Кубра, казалось, не слышал его, полностью уйдя в себя. Напряжение повисло в воздухе, уплотняясь с каждой секундой. И когда, чудилось, оно лопнет, хлестнув по ушам, учитель заговорил — негромко и буднично, будто рассказывал очередную притчу:

— Вот уже семьдесят лет я переношу горечь и сладость своей судьбы в Хорезме, с его народом. И теперь, когда наступила пора лишений и бед, если я покину его — это будет далеким от пути благородства и великодушия.

Не став дожидаться ответа, Аль-Кубра развернулся и быстрым шагом направился прочь от стены.

***

— Бахтияр, — окликнула меня Сапарбиби, — принеси воды — будем варить чалов.

Прихватив с собой пару бурдюков, я вышел со двора и направился к старому колодцу неподалеку от дома Карима.

Жара, хвала Аллаху, миновала и я наслаждался прохладным освежающим ветром, обдувающим лицо. Он принес с собой ароматы мясной похлебки и жаренных лепешек — и желудок требовательно заурчал. Перед глазами возник огромный казан, полный душистого риса, лука, моркови и больших сочных кусков баранины. Сапарбиби готовит лучший в Мерве чалов — пальчики оближешь — я блаженно зажмурился, предвкушая сытный обед.

Колодец располагался в центре участка, окруженного четырьмя ветхими, наполовину развалившимися стенами из глиняного кирпича. Поговаривали, некогда на этом месте стояла ханака дервишей. Но более семидесяти лет назад, во время грабительского налета хорезмшаха Астыза, приют оказался на пути захватчиков и был разрушен. Колодец тем не менее уцелел, и спустя время жители со всей округи стали ходить сюда за водой, почитая ее особенной, наполненной баракой[4].

Я нырнул в проем и замер, не веря своим глазам.