Тайна

– Ты можешь говорить? – воскликнул в изумлении Волынский и тут же подумал, что она бредит. – Какая кукуруза?..

Но Ольга уже снова плотно сомкнула губы.

– Я прошу тебя! Скажи еще хоть слово! Пожалуйста! Я так долго бился над твоей болезнью. Ты хочешь услышать про твою дочку? Неужели не хочешь? А про Петю? Скажи хоть что-нибудь, я умоляю!

Но он уже знал, что она, хоть и слышит его и понимает, о чем он говорит, но больше ничего не скажет.

Радость, что он, по сути, одержал победу над ее болезнью, что ему удалось невозможное, была омрачена тем, что Ольга после своего пророчества опять замолкла и, судя по всему, надолго. Кроме него, никто не слышал, как она говорила, и если бы у него в ушах до сих пор не звучал ее нездешний, но разумный голос, произносивший страшные и странные слова, он сам бы засомневался.

Волынский никому не сказал, что ей стало лучше, – какой толк? Решат еще, чего доброго, что он сам свихнулся. А если поверят – то для Ольги может быть и хуже. Мало ли, еще захотят проделать над ней какой-нибудь очередной эксперимент…

«Да, праздновать преждевременно…» – думал он с тревогой.

Понять причину ее молчания Волынский не мог, как ни силился. Физиологически она могла говорить, но почему-то не хотела. Или ее психика все же не до конца оправилась от болезни и мотивация к общению еще слишком слаба? А может, она уже все может, но дико напугана и боится, что ее опять будут колоть страшными лекарствами – такими, которые вынимают из человека всю душу, выкручивают его наизнанку, сводят с ума… Какое-то запредельное торможение…

Начало марта было на удивление холодным, словно зима не собиралась сдавать свой пост. А этот день выдался пасмурным, сырым – небо заволокло серыми тучами.

Волынский с дочкой вернулись домой – они гуляли в парке.

– Будем обедать? – спросил он у жены, заглянув на кухню.

Люба, ссутулившись, стояла у окна и даже не повернулась, что-то тихо бормотало радио.

– Что случилось? – спросил он.

Она повернулась, бледная и испуганная. Такого растерянного выражения на ее лице он не видел никогда.

– Что? – одними губами спросил он.

– Сталин умер, – так же беззвучно ответила она.

Волынский ошарашенно смотрел на жену, потом прошептал:

– Как она и сказала.

Хотя он понял, о чем говорила Ольга, но до конца он ей не верил – слишком фантастическим и страшным казалось ее предсказание. Да и кто мог знать, что стало с ее непонятным, таинственным даром после пережитого: может ли она отличить фантазию или желаемое от тех настоящих видений, которые посещали ее раньше.

Но, похоже, она не утратила своего дара.

А вскоре он получил еще одно подтверждение этому. Из министерства пришел циркуляр, в котором пространно говорилось о реорганизации в системе здравоохранения, о неотложных мерах – и тому подобная начальственная риторика. Но главное Волынский понял: его клинику расформируют в самые ближайшие месяцы.

Он бросился в палату к Оле.

– Твое предсказание сбывается в каждом слове, – усмехнулся он. – Сталин умер, нас вот-вот закроют. Что дальше? Может, хоть сейчас скажешь?

Ольга посмотрела на него с легкой насмешкой и продолжала молчать.

А потом неожиданно пришел ответ из адресной службы, в которую он посылал запрос о Петре Смирнове. Служащие ждали ответа из других организаций, да и из-за войны много информации оказалось потеряно, но сейчас работа восстанавливается. Наконец они могут ответить, что Петр Смирнов проживает в настоящее время с дочерью в Хабаровском крае в селе Петровском по такому-то адресу…

– Я знаю, где живут Петя с твоей дочкой, – возбужденно сказал он Оле. – Может, все же поговоришь со мной? Хочешь, я напишу им? Они приедут и заберут тебя? Только одно твое слово…

Он немного лукавил, понимал, что просто так Ольгу даже сейчас никто не отпустит. Начальство не возьмет на себя такую смелость – авось еще пригодится Акимова очередному властителю.

Может, и она сама это чувствовала – женщина отвернулась к стене и не произнесла ни слова.

– Пойми, все меняется. Тебя увезут куда-нибудь, и я уже не смогу помогать тебе. Неужели ты хочешь повторения опытов? – с болью и отчаянием воскликнул он.

Но снова ни один мускул на ее лице не дрогнул, не отразилось ни одной эмоции. Ей было все равно.

Посрамленный и разочарованный профессор вышел из палаты.

Волынский не заходил к ней довольно долго, потом появился, растрепанный и какой-то возбужденный. Нервно озираясь, он подсел к Ольге и наклонился к ее уху.

– Я принял решение. Я хочу отпустить тебя. Да, это будет побегом. Пойми, тебя никогда не оставят в покое. Да и меня тоже… Я тайком отправлю тебя к родным. Теперь я знаю, где они живут, а историю твоей болезни просто-напросто уничтожу, – шептал он, хотя никого кроме них в палате не было, – пришло время отплатить тебе за добро. Можешь ничего не говорить. Я все сделаю сам.

Она удивленно взглянула на Волынского, ему даже показалось, что на ее губах заиграло некое подобие улыбки. Она все понимала, но упорно отказывалась говорить. Он смутно догадывался, что у нее были на это какие-то свои тайные причины. Нечто вроде зарока: не говорить, пока не исполнится цель ее жизни.

– Ну и договорились, – кивнул он.

Сделать все нужно было чисто – ни у кого не должно закрасться ни тени подозрения. Любе он решил тоже ничего не говорить. Зачем ей эти проблемы – будет переживать, волноваться. Не дай бог, сболтнет кому-нибудь. Она ведь очень волнуется за него…

И как быть с Петей? Они с ним уже обменялись письмами. Волынский не сообщил ему, что Ольга находится в его клинике. Зачем мучить и без того натерпевшегося от жизни человека. Вот когда Ольга пойдет на поправку, он и вызовет ее мужа. Теперь он решил было вызвать Петю сюда, чтобы тот помог ему спасти Ольгу. Но, поразмыслив, отказался от этого. Он хорошо помнил, с какой одержимостью Петр относился к Ольге. Известие, что она пребывает в таком состоянии, может подкосить его. И помощник из него выйдет никудышный, сгоряча наломает дров, и тогда все пропало. Нет, тут чем меньше посвященных, тем лучше. В нем проснулся осторожный и тертый зэк, умеющий терпеливо ждать.

Теперь ему надо быть крайне внимательным – любая, даже мельчайшая, оплошность может погубить все дело, а другого шанса не будет – Ольгу увезут в какую-либо секретную лабораторию, и он никогда до нее не доберется.

«Даже великие преступники прокалываются на мелочах… – усмехнулся он, вспомнив книги, которыми зачитывался в детстве, – а у меня психология настоящего правонарушителя и злодея. – Эта мысль его позабавила. – Хотя настоящие злодеи – те, кто заточил Ольгу в психушку и пичкал нейролептиками, – возразил он самому себе, и желание острить тут же пропало. – Нужно действовать сухо, расчетливо и мыслить на шаг вперед, предвидеть все детали. Например, в чем она поедет? Не в больничной же одежде… А первым делом – билет. Здесь, в городе, его покупать, конечно, нельзя…»