Те, кого ждут

Прямо перед носом кусок мяса с пятью отростками. Золотющие набалдашники. Черный обшлаг. Золотые запонки с рельефом коло.

– Ты гуру, что ли?
– Владов приподнялся. Вокруг теснились люди в черном. С нарукавными повязками, конечно.

Охтин пожалел, что на туфлях нет когтей. В землю не вцепишься. Рано или поздно все равно сорвет. Все же устоял. Приглядываться к лицам даже не стал. Все равно все как один. У всех череп, у всех кожа, у всех прическа.

– Непорядок, парни! Свастику бы надо развернуть! Что ж она у вас с запада на восток катится? Вы что, восходов никогда не видели?

– Пойдем. Освежишься. Нештяк за Россию сказал. Нам тебя надо.

– Куда вы меня тащите? Зачем вы меня плюхаете?

– Сидеть. Ты кто?

Охтин вздохнул и решил последить за змеями. Не дай Бог вырвутся!

– Даниил Андреевич Охтин, учредитель независимого издательства "Славия".

– Нам таких надо. Это ты румынский наследник?

Змеи не просто вели себя смирно. Они вообще куда-то попрятались. В животе у Охтина пошел снег.

– Это семейная легенда. Дед с Первой Мировой притащил из Карпат древние рукописи, медальон с драконом и этот вот перстень со змеей.

– Так ты не князь?

– Нет, - и в животе у Охтина поднялась метелица. Охтин плеснул в буран немного горькой жижи, и на тебе! Гололед.

– Так ты издатель. Просто издатель, - и даже смеются, и то хором! Охтин попытался выглянуть, но через щель виднелась только рюмка, и створки неуклонно тяжелели.

– Я не, - из метели встал громадный, заледеневший, весь как глыба, неуничтожимая и непреклонная.

Лысый куб топорщит уши:

– Слышь, ты! Хватит пить в долг. Слышь, ты! Перстень у тебя знатный. Нам - надо.

Владов поднялся, выломив потолок, и кто-то застыл, и где-то завизжали, кто-то рухнул на пол, зажимая уши. Прогремело:

– Ложь! Я не издатель. Я колдун. И вот вам мое заклинание - пуля, черный истребитель, крылья твои вороновы! Отпускаю тебя в белый свет слепящий, манящий... Холодно мне.

Если у вас дырка во лбу, так затыкайте пробкой. Не хватайте меня за руки, я трупам не подаю. И не семените за мной. Если я бегу с вокзала, значит, я никого не встретил. Значит, мне грустно. Не стоит меня догонять. Развеселить я вас не смогу. Нечем.

Я, КАЖЕТСЯ, УВЛЕКСЯ ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ

Чего я-то хочу от нее? Почему так настойчиво мчусь за тенью мечты?

Когда остаюсь один... "Один", - не совсем подходящее слово. Более того, сейчас ничего не значащее для меня слово. Один издатель, один колдун, один влюбленный юноша. "Один", - число, указывающее на мою особенность, на мое особое положение в мире; число, указывающее на то, существуют ли подобные мне. Это число определяет мою особенность, описывает мою собственность, означает мою обособленность, указывает на мою наследственность. Но как описать состояние мое?

Когда остаюсь наедине... С чем? С тенью мечты. С тенью живой мечты. Остаюсь наедине с памятью. Тогда я не одинок. Не совсем одинок. Тогда я снова погружаюсь в реку впечатлений, окунаюсь в жаркие волны воспоминаний... Что-то мне мешает просто наслаждаться переживаниями прожитого. Она писала мне: "Не оставляй пустот. Не оставляй бесплодных дней. Знаешь, как бывает? Пытаешься вспомнить, пытаешься пройти по знакомым тропинкам - и проваливаешься в бездну, в бесцветную, беззвучную бездну. Как мгновенный укол пустоты...". Так она писала мне. И еще она писала: "Давай не будем ссориться по пустякам. Давай всегда будем помнить о самом главном, о самом ярком, о самом значительном". Буду помнить. Я - уже помню. Только выходит, что мы помним о разном. Выходит, что значительными признаем совсем разные события. "Зачем?" - говорила она.
– "Зачем ты себя так повел? Зачем именно так? Неужели ты не понимал, что случится со мной после твоего поступка? Раскричался: "Я не был для тебя Солнцем, не был Солнцем!". Откуда ты знаешь, кем ты для меня был? Откуда ты вообще можешь знать?". Она говорила так, а Милош возился с замком, бульвар уже опустел, все вывески погасли, и только ливень валился на плечи, ливень и ночь - влажная тьма, непроглядная влажная тьма. А во мне еще сиял светлячок, зеленоватый светлячок, но я не взорвался, я слушал: "Это ведь были праздники, раз за разом, один за одним, череда праздников, и о них не надо было заботиться, за них не приходилось расплачиваться, потому что ты был моим праздником, я была твоим праздником... Надеюсь, что была. Я ни с кем себя не чувствовала так свободно и легко. Мне ведь не надо было представляться кем-то, кто не есть я. Все было непринужденно и естественно, и праздничное настроение приходило от этой вот легкости. Так зачем же ты все сломал? Я понимаю, почему ты сделал это. Но зачем ты сделал это так? Зачем так больно? Ты себя хотел убить? Ты меня убил". И тут я совсем погас, и сказал совсем тихо: "Хватит рассуждений. Пойдем со мной сейчас. Сейчас и навсегда". И влажная тьма изумилась: "Сейчас? Навсегда? Так дело все же во времени?". "Нет", - ответил вымокший уголек.
– "Дело не во времени. Мне нужна Зоя, мне нужна твоя жизнь, мне нужен твой жизненный сок. Ты моя почва, я семечко, я хочу прорасти и дотянуться до Солнца". "А ты хоть думаешь, что меня нужно подпитывать? Если я, по-твоему, земля и почва, то будешь ли ты так же, как раньше, ухаживать за мной и подпитывать меня?". "О чем вы тут?" - хорватский воркоток.

– "О битве за урожай?". И влажная тьма содрогнулась, и выскользнул хохот: "Да, мы о комбайнах! О комбайнах для сборки урожая! О машинах для рождения мальчиков!". Они до самого вокзала, до самой гостиницы - не оглянулись. Не оглянулись - иду ли я следом? Не иду. Я - никогда не следовал, я прокладывал след.

И что теперь? Что мне осталось теперь, кроме как пропасть в небо?

.........................................................................................................................

Прости, я, кажется, отвлекся.

Ради чего я все это делаю? Ради чего я пишу тебе, ради чего описываю события последних дней именно так? Ведь мог бы постараться, собраться, сосредоточиться и писать не о своих впечатлениях от приезда Зои, не о своих воспоминаниях, воспоминаниях о прошлых впечатлениях, переживаниях, пережитых уже навсегда - мог бы дотошно и достоверно описывать события, которые произвели на меня впечатление. Понятно выразился? Не впечатления от событий, но впечатляющие события. Мог бы, как Хэмингуэй, вести хронику приятных (и не очень) происшествий. Мог бы постараться - и, как Стендаль, описать мое представление о ее переживаниях. Мог бы более точно объяснить тебе, при чем здесь властолюбие, почему именно властолюбие, почему лишь оно первоисточник и первопричина. Мог бы, но не смог. Да, так и есть. Не смог. Не смог стать выше Христа, завещавшего любить господнюю власть, не смог стать выше Павла, призывавшего править этот мир христовой любовью. Не смог стать выше собиравших по словинкам Слово Завета, Корана, Гиты. Не смог стать выше творцов, не смог. Я даже, кажется, кого-то убил. Кажется, я вчера кого-то убил. Но дело не во "вчера", не в "завтра" и не в "сейчас". Дело не во времени. Почему она так боится стать навсегда моей? Она видит лишь мои вспышки. А ведь я мог бы развернуться, и вместо далекого, недосягаемого Солнца стать Солнцем Животворящим, испускающим лучи. Дело не во времени, дело в лучинках Животворящей Любви, испускаемых раз за разом, одна за одной, чередой. Может быть, она хочет не лучей, а весь жар целиком? Может, она боится, что я иссякну? Объять меня, не разъяв меня - поглотить меня, чтобы уже ни одна светлинка не выскользнула за пределы ее существа? Подожди. Звонят, открою.

– Винись, пожарник, - визгнул домофон. Владов припал к глазку. Напротив лифта, на площадке, раскачивалась какая-то шпага.

Владов не стал дожидаться. Владов открыл дверь.

Хлопнули крылья. Свистнул выстрел.

Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ДОЖДУСЬ

"Только попробуй что-нибудь спросить", - и: вкусаться в эти губы, упиться вишневым, томным - нет, не будет ничего - где-то щелкнула секундная стрелка, завершая кружение - где-то грянула капля, навсегда исчезнув в стоке - и ты уже входишь, конечно, не можешь не войти - ведь я клокотал пробитым легким: "Хоть кто-нибудь, ну кто-то, просто хоть побудьте", - и ждал ли я тебя?
– и ждут ли при смерти желанных?

А он входил, вливаясь сквозь окна и дверь туманной густотой, и плащ оправил, и стал как жил всегда в воображении - зачавший однажды, пустивший колесо рождений по изъезженной бесконечине.

"Так и есть - с тебя я начался, с тобой и кончусь", - и это была последняя вспышка. Следом в сознание полились душные сумерки.

– Что? Что?
– Влад присел над скорчившимся телом.
– Не слышу!

Владов попытался шевельнуть распухшее бревно, застрявшее меж губ, но шороха не расслышал - под веками пульсировало грохочущее солнце.

– К ней хочешь?
– скривился Дракула, расплываясь в багровом мареве.
– К ней хочешь? На ручки забраться? А зачем тогда?

В ухо, кажется, вползала змея, и, кажется, гремучая, но отогнать ее Владов не мог. Не мог, и в голове лопались какие-то перепонки, и за их трескотней себя уже не слышал. Но что-то говорилось - где-то в солнечном сплетении мерцала звездочка, то теплея, то ссыхаясь, то каменея мерзлотой.

– Вот зачем! Ну а чего тогда медлишь? Давай-давай, собирайся, пора. Что - "как"?

Владов и сам чувствовал, что куда-то пора - мимо животейной звездочки готов был вынестись, сметая все живое, владовский шквал, но Даниил еще держался, и шквал, не в силах вырваться, начал потихоньку растекаться сквозь разные клеточки, вытягиваясь сквозняком - со Владова срывались лоскутки, словно лепестки отслаивались, и Владов чувствовал, что скоро бутон его сердца совсем разорвется.

– Что - "как"? Просто не сомневайся, - прошептал Влад, и в зеленющих глазах набухла росинка.
– Чтобы не было ни единого мнения. И не задерживайся потом нигде, не привязывайся к чувствам, слышишь? Не задерживайся и не пытайся удерживать. Не задерживайся, только вперед.