Те триста рассветов...

Пауза, какой-то мотивчик довоенной песни, затем опять вопрос:

–  Снегов, как ведомые?

–  Топают, как миленькие, товарищ командир.

–  С Белостоком связался?

–  Нет, рано еще.

Наконец очередь в переговорах доходит до меня. Пройдена уже большая часть пути. Обычно Лайков старается на тревожить штурмана, полностью доверяя ему. Но сейчас я порчу командиру настроение.

–  Штурман, чего притих?

–  Думаю.

–  Хорошее дело. Над чем, если не секрет?

–  Разве не видишь? Весь горизонт заволокло.

–  В первый раз, что ли, фронт пересекать?

–  Тогда были одни, а сейчас хвост сзади.

Пауза.

–  Выходит, права девчонка-метеоролог?

–  Выходит…

Высокие перистые облака, так радовавшие в Шаталово, быстро уступали место сплошной темно-серой пелене, уходящей за горизонт. Потемнела земля, погасли ее зимние краски. Вокруг все поникло, сделалось тусклым, унылым, туманным. Наверно, никто, кроме летчиков, не встречает непогоду с такой затаенной тревогой, никто так не печалится, опускаясь с солнечной высоты в омут облаков и туманной сырости. [126]

Но пока что нижний край облачности нависал с высоты около километра, лишь редкие клочья их мелькали ниже. И все же штурманское чутье, выработанное сотнями полетов, уже било тревогу: впереди ждет резкое ухудшение погоды. Мелькнуло воспоминание о прекрасном метеорологе, так точно предсказавшем непогоду, прищуренные глаза Сапунова, призывавшего к благоразумию. А в следующее мгновение все мы словцо сорвались с края пропасти. Лидер и штурмовики вдруг услышали неуверенно брошенную фразу:

–  «Малина-десять», к нам пристраиваются два истребителя. Прикрытие, наверно…

В тот же миг, перекрывая голос говорящего, ударила тревожная скороговорка Снегова:

–  Командир, штурмовиков атакуют «мессеры»!

«Вот это прикрытие. Быстро объявились…» - успел я подумать в то время, как земля, облака, лес стали опрокидываться, становясь вертикально, колом. Это Лайков вводил бомбардировщик в глубокий крен. Его палец уже давил на кнопку передатчика:

–  «Малина-десять», вас атакуют истребители противника. Все за мной! Не отставать, держаться… Атакуют «мессеры»! Я - «Факир».

–  Не понял… - растерянно протянул Гладких.

–  Поймешь - поздно будет!
– заорал Лайков.
– Выполняй команду, «Малина»!

У Снегова померкло в глазах от внезапной перегрузки. Он лежал лицом вниз и никак не мог оторвать голову от пола. Штурмовики резко ушли куда-то в сторону, под бомбардировщик. Но через несколько секунд они вновь появились - с глубоким креном «илы» неслись за лидером. Только две шестерки куда-то исчезли.

Стрелок- радист наконец преодолел перегрузку, встал на четвереньки и, ударяясь головой о края иллюминатора, принялся искать исчезнувшие самолеты. Он понимал, что от него теперь зависит маневр командира.

–  За мной, ребята! Не отставать, за мной!
– с напором и какой-то неуместной веселостью повторял Гладких.

В это время на фоне темной земли я увидел две строчки трассирующих снарядов. Знакомая картина. Это били «эрликоны». Навстречу немецким трассам от штурмовиков тоже потянулись слабые оранжевые пунктиры. Я чувствовал, как назревала главная опасность: потеряв лидера, штурмовики при очередной атаке немцев наверняка скомкают строй, и тогда не миновать беды.

–  «Малина», «Малина»!
– раздирая мембраны ларингофонов, [127] закричал Лайков.
– В круг, станьте в круг. Ждите меня. Я - «Факир».

«Молодец командир!» - чуть было не крикнул я, вспомнив, что против атак истребителей способ «круг» - идеальное оборонительное средство. Каждый позади идущий штурмовик надежно защищает огнем впереди летящего товарища. Нам ответили сразу два голоса - один басовитый, сиплый, прерывающийся от тряски, другой быстрый, четкий:

–  Вас понял, вас понял!
– И уже по другому адресу: - Белый, за мной! Замкнуть круг, замкнуть круг!

Чувствовалось, «круг» - для штурмовиков не новость. Но Снегов, словно злой гений, сообщил нам новую роковую весть:

–  Командир, оторвалась последняя шестерка. Ушла вниз. Рассыпались штурмовики!…

Лайков обеспокоенно завертел головой, еще больше накренил самолет, переложил его в правый крен. Штурмовиков нигде не было - они исчезли, растворились в дымке.

«Ну все, - с горькой досадой подумал он, - растеряли «горбатых».

–  Штурман, радист, где штурмовики? Ищите их!
– Голос нашего командира звучал просительно, чуть ли не умоляюще.

–  Владислав, не паникуй, найдем.
– Я старался говорить спокойно, хотя среди тряски и перегрузок это давалось не просто.
– Никуда они не денутся. Бери курс двести восемьдесят и сбавь скорость. Высота шестьсот…

Мой голос, а главное, рабочие команды несколько успокоили Лайкова. Он снизился до заданной высоты и, продолжая бормотать что-то бессвязное, перемежая слова с ругательствами, повел машину по курсу. Внизу расстилалась угрюмая, покрытая болотами и редколесьем земля. Ни дорог, ни деревень - лишь пятна заболоченных озер да тонкие жилки речек, пробивающихся сквозь снежный покров. «Гнилой угол», - вспомнил я слова командира полка, сказанные перед вылетом в Шаталово. Придется немало порабощать, чтобы восстановить ориентировку и выбраться отсюда на сушу.

В этот миг оглушительный треск, скрежет и визг раздались над головой. Что-то сильно тряхнуло самолет. Я обернулся и увидел, как осколки плексигласа брызгами разлетелись по кабине командира. Встречный поток воздуха засвистел, загорланил через рваную пробоину в фонаре. Лайков резко отдал штурвал от себя, и в ту же секунду плотный рубиновый рой пушечных снарядов пронесся над нашими [128] головами, заставив пригнуться чуть ли не к полу кабины. Затем Лайков бросил машину в сторону и до упора толкнул сектора газа вперед. Моторы взвыли от перегрузки на форсаже, земля встала дыбом, но трассы немецких пушек больше не мелькали вокруг самолета. Снегов почему-то молчал. Внезапно включилась дублирующая система связи, она работала на «прием». Что только не неслось в эфир!

–  Смотри, смотри - слева заходит!

–  Не отставай, больше крен, крен больше…

–  Куда пошел? Тринадцатый, куда ты?!

–  Ага-а, не нравится, фашистская морда!…

–  Высоту не набирать, ударит снизу. Не набирай высоту!…

Это наши штурмовики вели бой с немецкими истребителями. Крепкими оказались ребята.

Но вот сквиозь завывание, треск и гомон эфира мы вдруг услышали позади знакомый басовитый стук спаренных пулеметов радиста.

–  Жив, Снежок!
– не в силах сдержать радость, закричал я.
– Молодец! Лупи их, гадов, не давай подходить!