Те триста рассветов...
Шрифт:
– Ясно, товарищ подполковник.
В двери уже ломились истребители. А к нам тут же подскочил Дусманов и ошеломил сообщением:
– Товарищ командир, беда! Правая покрышка вышла из строя. Прокол рваный - не заклеить, да и не положено.
Вид у механика был растрепанный, растерянный. Он хорошо знал, чем заканчивается такая неисправность - сидеть теперь на приколе не одни сутки, ведь запасных частей в Шаталово для «Бостонов» нет.
– Напоролись-таки. Тьфу ты!… - выругался Лайков.
– Надо доложить коменданту, - посоветовал я.
– Доложить успеем. Сначала подумаем, как выйти из положения. Ты что предлагаешь?
Дусманов беспомощно развел руками. Я молчал. Что тут скажешь?
– Иди, Володя, к механикам, советуйся, ищи выход.
С испорченным настроением улеглись мы спать, не снимая комбинезонов, в унтах и шлемофонах - с перспективой коротать таким образом на птичьих правах не одну ночь.
Среди ночи Лайков вдруг спросил: [119]
– А как же штурмовики? Восемнадцать штук! Это же половина полка. А, штурман?…
– Почему же Сапунову не докладываешь?
Лайков как будто ожидал чего-то, надеясь на случай.
– А тут еще этот следователь, черт бы его побрал! Подумает, нарочно покрышку прокололи. Вполне может придраться, они это умеют…
Через некоторое время у него возникла уже друган мысль:
– Заметил, сколько начальников в наших куртках разгуливает?
Я понял, на что намекал Лайков. Дело в том, что американцы вместе с самолетами по ленд-лизу поставляли нам полные комплекты прекрасного мехового обмундирования для экипажей, но до нас оно, естественно, не доходило, оседая, как говорят, в верхних этажах власти.
– Не завидуй, наши комбинезоны не хуже, - попытался я успокоить командира.
– Да я не о том тревожусь! Как подумаешь, что сидеть в этой дыре не меньше недели… А ребята в полку уже воевать начнут…
Утром мы встали рано. По фронтовой привычке я глянул на небо. Сквозь редкие облака светились голубые просветы. Легкий морозец сковал землю. За окном стояла тишина раннего зимнего утра. Сейчас бы только летать! Я перевел взгляд на наш самолет, приткнувшийся к стоянке истребителей, и обомлел, не веря своим глазам: бомбардировщик стоял, как положено, уверенно опираясь на три колеса - без вчерашнего крена.
Мы с Лайковым одолели расстояние до стоянки в темпе заправских спринтеров.
– Товарищи командиры, - доложил радостный Дусманов, - неисправность устранена. Через полчаса можно взлетать.
– Где взял запаску?
– Бог послал, товарищ командир, - еще больше расплылся в улыбке механик.
– Не Дури, Владимир Ильич, говори серьезно.
Хитер и сметлив татарин Володя Дусманов. До полуночи он ломал голову, как помочь беде. Ноги сами принесли к поврежденному «Бостону». Походил вокруг самолета, как кот вокруг горячей каши, так ничего и не придумав: самолет лежал на фюзеляже с убранными шасси, без мощного крана его не поднимешь. Хотел было несолоно хлебавши топать к своей машине, как вдруг поймал себя на мысли, от [120] которой сразу стало жарко. Как же он, опытный механик, сразу не догадался! Разбудил друзей-механиков, стрелка-радиста, рассказал им задумку - у тех и сон пропал от идеи хитрого Дусманова. Раздобыли лопаты, подсвечивая фонариком, вырыли под правой мотогондолой аварийного само-{1}лета яму приличной глубины, вручную создали давление в гидросистеме и увидели, как легко стойка с исправным колесом вывалилась в яму и даже стала на замок. Хотели было крикнуть «ура», но Дусманов не дал:
– Тихо! Чего радоваться? Грабежом занимаемся, чужую машину раздеваем.
Ему возразили:
– Во-первых, не чужую, а родной 327-й дивизии, а во-вторых, самолет весь в дырках, его до винтика разбирать надо, так что колесо - пустяк!
Себя- то мы убедили, а вот как комендант к нашей инициативе отнесется, трудно было сказать. Но и здесь разум и логика взяли верх. Поначалу Сапунов, конечно, распалился:
– Вы что, с ума посходили?! Кто позволил? Что я следователю скажу?
– Дался вам этот следователь! Ему-то какое дело до колеса с аварийной машины, которую неизвестно, восстановят ли до конца войны? А потом, товарищ подполковник, стоит ли вам почти целый полк кормить, ожидая колесо для нашей машины. Не меньше ведь недели
пройдет, а может, и больше.Последний довод сразил коменданта.
– Ну, друзья-авантюристы, под вашу личную ответственность!
– нашел он давно оправданный ход.
– Я не разрешал. А яму зарыть, землю разровнять.
Штурмовики, которые должны прилететь в одиннадцать часов, пока молчали. Стрелок-радист Снегов сидел у радиостанции в самолете, прослушивая волну взаимодействия. Шло время. Мы пристроились на моторных чехлах под крылом «Бостона». Вверху над нами еще сильнее разлилась голубизна зимнего погожего неба, подернутого высокими перистыми облаками. У меня какое-то особое чувство к этим облакам. Они делают небо и выше и просторней. Своими тонкими нитями, едва заметными полосками и гребешками перистые облака создают необыкновенно глубокую загадочную перспективу. Глядя на них, особенно остро ощущаешь бесконечность и необъятную ширь небосвода, который с неизъяснимой силой влечет к себе, будоражит воображение, повергает в сладкую задумчивость. У меня всегда было желание [121] достигнуть перистых облаков, а когда это случалось, я видел тонкий невесомый слой туманных струй, быстро несущихся навстречу, и возникало ощущение волшебных и необыкновенно легких, как тюль, занавесей, открывающих путь в темное холодное небо, куда лететь уже не хотелось. Лайков вдруг вспомнил:
– Позывной в Бобриках не забыл?
– Позывной и волна записаны. Наши данные танкисты знают.
Речь шла о радиостанции танкового корпуса, данные которой перед вылетом в Шаталово нам дали штурман Белонучкин и начальник связи для переговоров на случай ухудшения погоды.
– Что-то тихо на аэродроме. Ты не находишь?
– Нахожу. Более того, посмотри налево, метеобогиня топает. Торопится, чую, неспроста.
К самолету подошла девушка-метеоролог. Как она была хороша! Румянец от бодрого морозца, свежесть и какая-то воздушная легкость так и струились от этого миловидного создания. Волнистые локоны, подобранные под шапку, открывали ее нежную шею, и мне невольно подумалось: каким образом это создание умудряется цвести среди мрачных развалин, неустроенности разрушенного аэродрома, когда под бомбами приходится месить грязь задубевшими солдатскими кирзачами, жевать отвратную пшенку-концентрат, переносить все тяготы и лишения войны наравне с мужчинами?…
Девушка- метеоролог скользнула взглядом по нашим заинтересованно-скептическим лицам и обратилась к Лайкову:
– Товарищ старший лейтенант, штормовое предупреждение. С запада идет глубокий циклон. Вага вылет откладывается до особого распоряжения. Вот «кольцовка».
– Кто приказал?
– рявкнул Лайков, которого словно пружиной подбросило.
– Подполковник Сапунов. Распишитесь.
Великолепные глаза метеобогини остановились в ожидании на лице нашего командира.
– Девушка, какой циклон? Посмотрите, вокруг прекрасная погода, - затянул я обычную штурманскую волынку.
Но прелестные глаза даже не скосились в мою сторону.
– Здесь прекрасная, а в районе Припяти низкая облачность, снегопад и фронтальный туман.
– Ее нисколько не тронул мой доброжелательный тон и поза завзятого кавалера. [122]
Именно в этот момент наша жизнь начала делать крутой непредсказуемый поворот. Он начался с гулкого топота радиста Снегова в дюралевой утробе нашего бомбардировщика. Наконец радист вывалился на снег и заорал так, что прекрасный метеоролог шагнула в сторону:
– Товарищ командир! Штурмовики на подходе, садиться здесь не будут. Просят вас на связь.
Мы бросились к радиостанции. В наушниках торопливо и напряженно бился голос ведущего группы штурмовиков:
– «Факир-девяносто два», я - «Малина-десять». Как меня слышишь? Садиться не буду. Пройду над точкой. Взлетай! Встретимся в воздухе. Как понял? Я - «Малина-десять»…
«А как же плохая погода, атмосферный фронт, запрет Сапунова?» - лихорадочно думал я, вглядываясь в самолетный передатчик, словно это был ведущий штурмовиков. Но Лайков оказался расторопнее меня, он уже принимал решение: