Темное солнце

– Яви милость, ясновельможный князь! – выкрикнула она душераздирающим голосом, – Пожалей несчастную!

Толпа заволновалась, придворные недоуменно переглядывались. «Кто это, кто это?» – перелетало из уст в уста.

Князь Доминик повелительно простер правую руку, и шум тотчас стих.

– Любезные господа, – негромко отчеканил он, – вы видите перед собой Магдалену Соболевскую, единственную, кто уцелел после страшной резни, учиненной крестоносцами. Многие из вас уже слышали о ней.

Девушка в сером рыдала, распростершись на полу. Несколько дам подошли, чтобы поднять ее; но она решительно оттолкнула их.

– На моих глазах, – рыдала она, – их всех… на моих глазах… убили… не щадили никого… Мать Евлалия… она только успела сказать: «Что творите, ироды?» и этот… этот рыцарь…

Мадленка ощущала в душе странную пустоту. Она думала: это я, я должна быть на этом месте… все эти воспоминания должны принадлежать мне… но она не чувствовала ничего, только жгучий и вместе с тем холодный интерес. Ах, какая лицедейка, какая талантливая лицедейка; речь обрывается на полуслове… лицедейка захлебывается рыданьями… и неудивительно, что на всех лицах можно прочесть негодование, что высокий пан напротив с жидкой бородой покраснел, как вареный рак, а вон та немолодая дама в безвкусном коричневом платье утирает слезы уголком вышитого платка.

– Они убили всех! – истошно, в голос завыла самозванка. – Никого не пощадили, никого, даже моего брата, моего… единственного брата! Покарай их!

– Покарай их! – повторило несколько голосов. Мадленка вздрогнула: не мечтала ли она только что о чем-то подобном? И вот ее мечта сбывается, сбывается на глазах – но каким чудовищным, уродливым образом.

Кое-как девушку оторвали от пола, подняли, повели. Она всхлипывала, валилась на бок, голова ее бессильно клонилась вперед, и когда глаза ее случайно на миг встретились с глазами Мадленки, та готова была поклясться, что в очах самозванки застыло выражение самого искреннего горя, а на лице проступила обреченность затравленного зверя.

«Ничего, – в внезапном приступе боговдохновенной ярости подумала Мадленка, – я тебя раскушу, даст бог… И не таких раскусывали».

Прием закончился, не начавшись. Часть придворных отправилась вслед за страдалицей, засвидетельствовать ей свое почтение и предложить свои услуги, часть потянулась вслед за ними из чистого любопытства. В зале осталось не более полутора десятка человек – чернокудрый князь Доминик, его племянник, епископ, писец, Мадленка и несколько дам и благородных шляхтичей. Мадленка поколебалась, отправиться ли ей вслед за самозванкой, чтобы попытаться с ней подружиться, или остаться и все же рискнуть рассказать князю правду о происходящем, но тут она вспомнила о возможном коле, и ей сразу же расхотелось откровенничать с кем бы то ни было.

– Это неразумно, князь, – говорил епископ Флориан, укоризненно качая головою. – Нам не с руки воевать сейчас с крестоносцами.

– Ваше преподобие, – твердо отвечал князь, потирая подбородок рукою, поставленной на подлокотник, – произошло чудовищное преступление, и я обязан разобраться в нем. Вы же слышали, что говорила эта несчастная, вы были вчера, когда она появилась, и сегодня. Настоятельница исчезла, а эта девушка – единственная ниточка, что у нас есть. Что я скажу королю, если он спросит меня, что случилось с его родственницей?

– Королева Ядвига преставилась двадцать один год тому назад, – заметил епископ, как показалось Мадленке, не слишком вежливо.

Князь метнул на прелата огненный взгляд.

– На вашем месте, – упорствовал епископ, – я бы не доверял этой Мадленке, тем более что она из Соболевских, а вам отлично известно, что это за народ и как на него можно положиться. – Мадленка почувствовала, что у нее даже уши загорелись. – Между нами, – епископ понизил голос, – она показалась мне немного не в себе, почти как безумная Эдита.

– Святой отец! – с возмущением воскликнул Август. – Не забываетесь ли вы?

– Ничуть, – осадил юного вельможу Флориан. – Все, что у вас есть, это слова одной девицы. Король, может быть, и поверит вам, но крестоносцы, если вы явитесь к ним с ее рассказом, поднимут вас на смех. Пусть панна Соболевская укажет, где именно произошло это ужасное несчастье. Она все кивает на какой-то лес – так вот, обыщите его, найдите тела, пусть их опознают и похоронят по-человечески. Это ваш долг. Потом уже можно будет говорить о мести, возмездии и прочем, смущать народ и призывать к бунту.

– Кажется, вы не верите этой молодой панне, – мрачно заметил какой-то вельможа в шитом тусклым золотом жупане. – Вы что же, решили, что она выдумала эту историю ради собственного удовольствия?

Епископ протестующе потряс пухлыми руками.

– О, ничего подобного. Но наша панна и впрямь немного не в себе. Сегодня утром, когда она малость оправилась, я счел своим долгом побеседовать с ней.

Она не смогла мне точно сказать, сколько с ней было вещей и какие они, она не помнит, как зовут ее деда, более того, утверждает, что он давно умер, хотя мне доподлинно известно, что он скончался лишь в прошлом году. И еще: сначала она сказала, что у нее три сестры, мать и отец, а потом заявила, что сестер четыре. Что-то тут неладно, и лично я, пока не увижу тело благородной матери-настоятельницы, не поверю ни единому слову этой так называемой очевидицы.

«А ты не так уж глуп, – думала Мадленка, с нескрываемым удовольствием слушая рассуждения епископа. – Вот именно, откуда у меня взялось четыре сестры, когда их пять? И откуда ей знать, что за вещи были при мне, если убийцы разъехались, бросив повозки на дороге, и она их в глаза не видела? Да, теперь все сходится. Нищий не лгал. Ограбление было просто для отвода глаз».

– Преподобный отец, – прервал его Август, – мы не выслушали еще одного свидетеля.

Флориан слегка нахмурился, но тотчас же согнал с чела проступившую на нем досаду. – Да? Кто же это?

– Вон тот юноша. Михал из Кракова. – И, выступив вперед, Август указал на Мадленку.

Глава одиннадцатая, в которой князя Августа выводят на чистую воду

Глаза всех присутствующих обратились на диковинно одетого юношу с морковными кудрями, и Мадленке, столь неожиданно оказавшейся в центре всеобщего внимания, стало, мягко говоря, малость неуютно. Она застенчиво кашлянула, сняла шапку и поклонилась так низко, как только умела.

– Он сказал, что ему известно нечто о том, что произошло на твоих землях, – донес подлый Август, Брови князя Доминика взметнулись вверх.

– Что ж, юноша, говори. Как тебя зовут?

– Михал, ваша милость.

Вблизи князь гляделся еще краше, чем издали, и на мгновение Мадленка даже ощутила легкий укол ревности. Э-эх, и повезло же покойной жене князя Доминика! Не в том смысле, конечно, что покойная, а в том, что была его женой. Такое счастье выпадает далеко не каждой женщине, ох, не каждой! Вот ее, Мадленку, и вовсе хотели упрятать в монастырь, за птицами приглядывать. Тоже мне, нашли занятие для благородной панны.