Темные празднества

Наш бег завершается на улице Стоунгейт. Щеки Альтамии горят румянцем, и, поправив чепец и взяв Агнес за руку, она проскальзывает в ярко освещенный книжный магазин. Я на секунду останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, прежде чем войти внутрь. Лавка практически пуста, не считая нескольких посетителей, слоняющихся вдоль стеллажей, и продавца, поднимающего на нас взгляд со своего места в углу, чтобы сдержанно нас поприветствовать. На лице Агнес появляется озорная улыбка, и девушка исчезает среди книжных шкафов с видом человека, понимающего, что мы здесь надолго. Она указывает влево, и я мельком вижу зеленый чепец Альтамии среди стеллажей.

– «Шкатулка бедняка».

Я останавливаюсь на полпути, возле рядов с изданиями, посвященными домашнему хозяйству. Альтамия опускает книгу, и я рассматриваю ее профиль через узкую щель между полками.

– Это было бы приятным дополнением к моей домашней библиотеке, – шепотом говорит она, пока мимо нас проходит один из посетителей.

– Вы о книгах в подвале вашего отца? – уточняю я, вспоминая толстый том «Vade mecum» Томаса Брюгиса и другие медицинские учебники в кабинете мистера Хейла.

Она печально кивает, стягивая перчатки.

– Вы тешите надежды стать врачом? – мягко подначиваю ее я.

– Не большие, чем выйти за кого-нибудь замуж, – парирует она, и я краснею. Перед глазами у меня встает заинтересованная улыбка ее матери. Мне нечего предложить жене, кроме скромного наследства, которое я получил от отца после смерти брата. Себя самого я тоже не могу предложить, если, конечно, не захочу пожертвовать собственной жизнью ради того, чтобы женщина приняла меня таким, какой я есть.

Альтамия пропускает мимо ушей мои сдавленные извинения, задумчиво теребя черную ленту на рукаве.

– Эти книги достались ему от моего покойного дяди, Оливера Хейла. Он был хирургом и лечил раны лорда-генерала Томаса Ферфакса во время осады, а еще, но с меньшим успехом, его брата. – Голос девушки вдруг становится ласковым, когда она упоминает младшего брата лидера парламентариев, Чарльза Ферфакса, и я стараюсь не думать о том, насколько близко она могла быть с ним знакома. В момент своей гибели он был всего лишь на несколько лет старше меня и к тому же заработал титулы у круглоголовых.

– Кончина моего дяди никак не повлияла на благосклонность к нам генерала, – рассказывает она, опускаясь на пол. Юбки из зеленой ткани омывают ее ноги, словно морские волны. Один из посетителей подходит, чтобы изучить соседние стеллажи, и она картинно прячет лицо за книгой.

– Это все ваши волосы. Пуритане стригутся коротко, – шепчет Альтамия, когда незнакомец возле нас раздраженно цокает языком. Несмотря на всю приносимую пользу, пуритане – бельмо на глазу Парламента. Заручившись одобрением короля, архиепископ Лод настаивал на возвращении религиозных церемоний, ритуалов и витражей в соборы Англии. Все эти украшения пуритане ассоциировали с католической церковью. Лода казнили в прошлом месяце, празднование Рождества признали незаконным, а пуританские солдаты по всей стране занимаются разрушением церквей и религиозных регалий. Однако эти победы не смягчили их угрюмый нрав и не помогли им избавиться от паранойи по поводу католиков.

Альтамия достает распятие, которое прятала в носовом платке, и с гордостью выставляет его на всеобщее обозрение.

– Ну вот, теперь мы оба привлекаем внимание, – заявляет она и хихикает, когда посетитель уходит. Я наклоняюсь, чтобы взглянуть на нее через нижнюю полку, когда она вдруг делает неожиданное признание: – Мой дядя утверждал, что глаза мертвецов раскрывают их секреты.

Из-за серьезного выражения на лице девушки я начинаю опасаться, что она догадалась о том, что я от нее скрываю, но Альтамия улыбается, заставляя меня осознать, насколько нелепым было это предположение. Она выжидающе на меня смотрит, и я задумываюсь: как бы она отреагировала, если бы я сказал, что она была бы права, если бы не поверила дяде. Мертвые поют о своих горестях, а те, кто их слышит, – не более чем проводники.

Она водит пальцами по очертаниям слов на корешке ближайшей к ней книги. Я подзываю ее ближе, и она наклоняет ко мне голову.

– Когда, в немилости у счастья и людей… Я плачу над моей проклятою судьбою… Лишь вспомню о тебе – и вновь здоров душою… О, велики, мой друг, дары любви твоей, и доля царская ничтожна перед ней!

– Прекрасно, – шепчет она.

– Но стоит не на своем месте, – объясняю я, указывая на заголовок книги у нее за спиной. – Книга сонетов Шекспира. Большинство из них я могу процитировать наизусть. Когда мы с братом были младше, коллекционировали слова, как безделушки.

– Безобидное увлечение для ребенка, – замечает она, протягивая мне книгу.

– Это было единственным времяпрепровождением, которое мне удалось ему навязать. – У меня перед глазами встают непрошеные воспоминания о Фрэнсисе, и я задаюсь вопросом, связана ли четкость этих картин из прошлого с тем, в каком тесном контакте я нахожусь с усопшими. – И весьма дальновидное для будущего драматурга. Вполне естественное для сына фламандской актрисы. – Именно об этом проговорилась моя мачеха во время одной подслушанной мною ссоры с отцом. Я жду реакции, но даже если девушку удивила моя история, то ее взгляд этого не выдает.

– Вы стали драматургом из-за матери? – немного помолчав, спрашивает она.

Я листаю книгу. Песни моей матери стали первыми безделушками, которые я заполучил. И именно из-за того, что я пропустил некоторые из ее слов мимо ушей, Стивенс прижег мне тогда руку. Лишь впервые посетив театр, я осознал, что они были украдены из спектаклей. Воспоминание о ее песне все еще медленно кипит в моей крови. Порой мама навещает меня во сне, но ничего не оставляет после себя, если не считать шепота в тишине. И она не дает мне покоя. Теперь мне нужно от нее лишь имя.

Я резко захлопываю книгу.

– Я – не драматург. Мне слишком нравится наблюдать за ними со стороны, чтобы пытаться в чем-то их превзойти.

Альтамия раскрывает рот, словно собираясь мне возразить, но вместо этого делает паузу, а затем спрашивает, кто мои любимые писатели.

– Бен Джонсон, Джордж Уизер, Еврипид и Джон Тейлор, сатирик.

Она наклоняется ко мне.

– Сатирик?

– Он написал уморительный диалог между собакой принца Руперта, Бойем, и круглоголовой дворняжкой по имени Перчик. – Альтамия смеется, и я продолжаю: – Если бы у меня был выбор, то я бы, как и он, тоже с удовольствием пустился в приключения. – Печаль в моем голосе застает нас обоих врасплох. – Вы были близки со своим дядей? – Этим вопросом я прерываю эту неловкую задумчивость.

– Нет. – Ее резкий ответ заставляет меня поднять глаза. – Раньше ему доставляло удовольствие смущать меня, перечисляя способы, с помощью которых можно определить причину смерти, а потом его стало раздражать, что я выросла и перестала доверять ему при поиске ответов. Из-за этого я стала смотреть на него иначе. Точнее, осознала, как он воспринимал меня, и мне это не понравилось. – Из-за подобной откровенности на ее щеках разгорается румянец. – Вы скучаете по дому?

– Нет, – признаюсь я и наклоняюсь к ней, чтобы поближе рассмотреть ее темные ресницы. – Я больше скучаю по Оксфорду.