The Kills

— Да не бзди ты, — я рухнула на кровать, закидывая ноги на стену над спинкой. Он сопроводил мои действия долгим, задумчивым разглядыванием. — Ничего страшного не происходит.

— Ты привязала меня, чтобы подразнить?

Люцифер одарил меня своей обезоруживающей улыбкой, от которой внутри все замерло. Прокашлялся, заметно расслабляясь и указывая глазами на мои маячащие прямо перед его лицом ноги. Я чуть сдвинула одеяло в сторону и погладила пальцами его напряжённый пресс, побудив закрыть глаза и едва ли не мурчать от удовольствия.

— Видишь, не так страшно, — заверила, наблюдая нужную мне реакцию.

Он тяжело вздохнул в ответ, скептически покосившись на наручники. Я убрала ноги, принимая сидячее положение.

— Почему ты так боишься немного отпустить вожжи? — я начала обводить пальцем витиеватые рога бафомета на груди Люцифера. — Жизнь не всегда будет подчиняться твоим правилам.

Он хмыкнул, изумляясь на мой вопрос, коротко вздернул брови и снисходительно начал пояснять, удовлетворяя мое любопытство.

— Если я контролирую ситуацию, я контролирую ее исход. Подчиняю всё своим планам и правилам, — Люцифер дёрнул рукой и покосился на мои пальцы на его груди. — Мне важно, чтобы происходящее было в достаточной мере предсказуемо и последовательно.

— А если не будет? — бросила вызов такому мировоззрению, вглядываясь в страстно изучающие меня глаза.

— Значит нужно взять все в свои руки, — он сжимает, разжимает ладони и насмешливо поднимает уголок губ. — Я ответственности не боюсь.

Мне хочется подразнить его, воспользоваться беспомощностью, которую он так не любит. Я откинула одеяло в сторону, по-собственнически стащила с него пижамные штаны и победоносно оседлала горячие ото сна бедра, устроив ладони на твердых, напряжённых позой плечах. Люцифер попытался приподняться, гремя цепочкой наручников, обречённо вздохнул и закусил губу, разглядывая меня, сидящую сверху.

— Всё или ничего?

Он ответил не сразу, заворожённый зрелищем.

— Да, — покрутил затёкшими руками. — Развяжешь меня?

— Неа. Ты ведь не дашь привязать себя обратно.

— Конечно нет!

Стало смешно от этого возмущения. Я наклонилась, щекотя волосами его руки с напряжёнными мышцами, звучно поцеловала в идеальный, ровный нос, одновременно надавливая руками на татуированные плечи. Люцифер расслабился под моим напором и опустился на подушки.

— Только Ситхи всё возводят в абсолют, — добила его цитатой из фильма.

— Перейдешь ко мне на темную сторону? — он потянулся за поцелуем, поднимая подбородок. Щетина слегка уколола кожу.

Я отстранилась совсем немного, повела рукой по теплой груди вниз, прошла по линии между мышцами пресса, в довершении накрыла ладонью напряжённый член. Люцифер негодующе зарычал, мотнув руками. Кровать жалобно скрипнула от его напора.

— А ты покажешь свой световой меч?

Он запрокинул голову и громко рассмеялся.

— Уилсон, раз ты связала мне руки, может сама наденешь кляп?

— Не-е-ет.

Необычно видеть его таким, скованным в действиях, уязвимым, отданным полностью моей воле.

По утрам он особенно открытый. Настоящий. Позволяет себе немного слабостей, побыть не солдатом на службе жизни, а человеком. Мужчиной, рядом с которым девушка, вызывающая светлые, теплые чувства. Вчера остро ругались, метая опасные фразы, потом страстно мирились, выпуская пар. Сегодня только тепло и спокойствие.

Это редкое время, практически короткий миг перед тем, как Люцифер наденет свою броню, защищающую от мира, и маску вечного спасателя окружающих. Будет тщательно собирать свой образ, проверять, достаточно ли идеально сидит одежда, хорошо ли уложены волосы и подстрижена щетина до нужной длины. Все должно быть четко, практически идеально, по уставу, как в армии. Я подглядываю за его приготовлениями, не испытывая раздражения от такой маниакальной любви к порядку. Он — воплощение постоянства, которого нет в моей жизни.

— Что? — интересуется Люцифер, заметив мой задумчивый взгляд.

— Почему ты так редко бываешь настоящим? — он меняется в лице. — Открытым, как сейчас.

Я попала в точку, увидела ту сторону личности, которую не дозволено видеть никому.

— Потому что жизнь как поле боя, — он выдерживает паузу. — Нельзя позволять себе слабость.

Только сейчас я осознаю глубинные причины его поведения. Внутри него борются чувства и убеждения. Люцифер будет оказывать всю возможную помощь, почти не спрашивая, если согласие не нужно, по его мнению. Делать, а не говорить попусту, так незамысловато демонстрируя свое отношение. Корить себя за слабости в виде зарождающихся чувств, отметая их в сторону, ведь они только мешают.

— Со мной, — я целую его в губы, поглаживая по колючей щеке, — ты можешь быть настоящим.

— С тобой, я должен быть ответственным.

Я с наигранным укором покачала головой, обхватила его голову руками, коснулась губами лба, виска и шеи.

— Иногда можно всего лишь быть рядом, — прерываю свою речь, укладывая голову ему на грудь. — Люди могут ценить тебя просто за то, что ты есть.

Люцифер удручённо выдохнул, ничего не отвечая. В его картину мира не укладывались безвозмездные чувства. Они должны быть отвоеваны, добыты жертвами и стараниями. Он страшится моей открытости, ведь это значит, что не нужно отстаивать у каждого дня право быть любимым кем-то. А можно просто… быть.

Я, в отличие от него, не боюсь своей слабости. Чрезмерной, мешающей жить. Загнавшей меня в ловушку собственных страхов и этого городка. Как бы я не пыталась закрыть свое сердце, мне никогда не удается держать глухую оборону долго. Ее непременно прорывают, вопреки страху, сигналящему об опасности. Я слишком открыта. В противовес Люциферу. Мне нравится чувствовать, пусть даже ценой боли, пусть даже помня горечи потерь.

— Моя жизнь как коробка шоколадных конфет (Жизнь — как коробка шоколадных конфет. Никогда не знаешь, что внутри. Цитата из фильма Форест Гамп), только половину сожрал упаковщик, а оставшаяся просрочена.

Люцифер тихо усмехнулся на мои рассуждения. Его смех гулко раскатился в груди под моим ухом.

— Может снимешь наручники и мы переведем нашу философию в другую плоскость? — за невозможностью пошевелиться он немного поёрзал на месте от нетерпения.

— Тебе понравится, — я оживилась. — Расслабься.

Он попытался возмутиться, получив в качестве наказания укус за сосок.

— Уилсон, — хрипотца в голосе оказалась красноречивее любых эпитетов.

— Т-ш-ш, — пришлось приложить палец к его губам. — Не заставляй меня принести кляп.