Тишина

— Иди, поужинай и возвращайся. Ночевать будешь здесь. Мы должны непрерывно следить за их состоянием, — как они за ними следили, мне было не ясно, ведь кровати совсем не попадали в их зону видимости.

Я молча накинула на плечи дождевик и поплелась в импровизированную столовую, за сегодняшний день я ни на шаг не приблизилась к поискам Кары. Что за люди были на нашем попечении? Нет, я, конечно, понимаю, что их забрали из Лагеря. Но почему они будто спящие царевны, эту сказку я читала в книге Германа, только хрустального гроба не хватает? Почему если их здоровье в опасности к ним не подключают никаких приборов? Почему медсёстры так равнодушны к ним и брезгливы ко мне? Чёрт! Они же спасители! Но все в здесь относились к нам как к обузе, тогда зачем же они взялись нас спасать? Пришли бы, перестреляли персонал Лагеря, разрушили бы что-нибудь, да и ушли. В моём, может быть, жалком, сознании была полная уверенность, что если что-то делаешь, то делай до конца. Спасаешь, так с эмоциями.

Взяв тарелку с непонятной тёмной похлебкой, я пристроилась за тем же столом, что и утром. Вечером ужинающих было не в пример больше, хотя я была явно в последней партии трапезничавших. Теперь уже было значительно сложнее отличить лагерных, одежда некоторых была перепачкана, кто-то и вовсе её сменил. Я помнила лица этих людей по вчерашнему дню и по сегодняшнему утру и была уверена, что это мои товарищи, по несчастью.

За разглядыванием я и не заметила, как ко мне кто-то подсел, переведя взгляд на соседа я узнала в нём мужчину, совершавшего сегодняшний обход:

— Привыкаешь? — я покачала рукой из стороны в сторону, — тебе не нравится?

— Всё сложно. Я не боюсь работы, но смысла своей не вижу. А ещё я хочу найти подругу, — я, тяжело вздохнула, написав, — или хочу узнать, что с ней. Если она мертва — я хочу её похоронить, как похоронила друга, умершего в Лагере. Хотя, боюсь, сейчас похороны будут делом не из простых.

Он внимательно и медленно прочитал мою записку:

— Извини, я не быстр в чтении, понимаешь ли, плохое зрительное восприятие текста, — он грустно ухмыльнулся, — брак. Я сам был в Лагере пару лет назад. А ты немая? Давно там? А как выглядит твоя подруга?

— Я в Лагере недавно, с зимы. До этого почти всю жизнь прожила в селе. У неё тёмные волосы и кожа…мне кажется, как бы я её не описывала, здесь десятки похожих девушек. Я вот сейчас таких тут, в столовой, несколько вижу.

— Да уж, словесно трудно чётко описать человека, — он улыбался усталой улыбкой, что было приятно он не выказывал вражды, злости или брезгливости, какая была на лицах медсестёр.

— Что за люди в моей палатке? — решилась спросить я, даже если он не ответит, попытка узнать была.

— Это те, кто не может выйти из лекарственной комы.

— Почему рядом с ними тогда нет специалистов? Почему они просто лежат? — моему возмущению не было предела

— А как ты себе это представляешь? — он с усилием протолкнул вздох сквозь сжатые зубы и потупился в тарелку, — профессионалов не хватает, техники тем более. Полагаешь, Общество ссужает нам мед. персонал или специальную аппаратуру? Врачи у нас в основном те, кто решил бороться с режимом и самоучки, как я — когда он поднял на меня взор, он горел вызовом: «Осуди нас! Тебе легко!», — так что следить за всеми нет возможности. Совсем тяжёлых, как того мальчика, да кладём в реанимацию, стараемся спасти. А остальные самоходом.

— А что будет через пару дней? Когда будете решать, что делать с такой толпой?

— Тех, кто без сознания мы заберём с собой. Возможно на месте мы сможем им помочь, — он опять стал понурым и уставшим, огонёк борьбы исчез из его взгляда, — всё-таки как зовут твою подругу?

— Кара. Скажи, зачем всё это?

— Что это? Спасение? Лечение? Что?

— Зачем так спасать?

— А будь на их месте, ты бы не хотела, чтобы тебя хотя бы попытались, пусть так, спасти?

— Я не знаю. В какие-то моменты я мечтала об этом и ждала спасения, в какие-то и они последнее время были всё чаще, я его уже не желала. Мне хотелось исчезнуть. Чтобы не было больно внутри и не было больно снаружи, чтобы всё закончилось. Закончились мытарства, мысли, всё закончилось! Так что я не уверена, что не была бы рада, если бы наступил конец.

— Ах да, «мозговой блок». Я помню это. Но не поверишь, жизнь оказалась лучше, чем я о ней думал находясь там. Всё пройдёт, забудется. Ты поймёшь, что, если не сделаешь для других всё, что в твоих силах, грош цена твоему существованию. Поверь. А сил, зачастую, очень немного.

Я ничего на это не ответила. Между нами лежала горка из листочков, на которых я писала свои ответы ему. Людей в столовой почти не было, сидели лишь мы, да ещё пара мужчин в другом углу, они молча доедали свою еду. Мы же с врачом сидели над пустыми мисками и смотрели друг другу в глаза. Этот разговор оставил странный осадок, да и по большому счёту он не был окончен, я понимала, что закончить мы его сможем только через несколько лет, если ещё будем живы конечно.

Риши

43

Когда я вернулась, одна из девушек устраивалась спать на раскладной койке, другая была похожа на изваяние, сидя за столом, они удостоили меня презрительным взглядом и вернулись к своим занятиям.

К середине ночи начали отказываться подниматься веки, а дежурная откровенно спала, положив голову на скрещённые запястья, за стенами жил ночными звуками лес, под тентом же было тихо. Я не знаю, сколько была в пограничном состоянии дремы, из которой меня выдернул хрипящий звук. На одной из кроватей, посередине, метался мужчина. Он хрипел, дёргался, разбрасывая руки и выгибался дугой. Сначала по инерции я кинулась к нему, но у кровати сообразила, что не представляю, чем ему помочь, я даже не могла вызвать врача. Тогда я бросилась к медсестре, сидящей за столом, и принялась трясти её за плечо. Секунды, которые она просыпалась, казались мне вечностью. Я дёргала ее, указывая на товарища с припадком, а она силилась понять, что случилось, когда до нее, наконец, дошла суть происходящего, она схватила рацию и что-то затараторила в неё, мои мозги тоже с трудом воспринимали человеческую речь, в голове билось лишь одно: «Успеть помочь!».

Потом мы подбежали к больному, медсестра щупала лоб и пыталась определить пульс. Быстрее, чем в прошлый раз прибежали санитары, мы даже не успели прикрепить нужные аппараты к предплечьям, положив его на носилки, они так же стремительно убежали и вокруг снова установилась тишина, как будто ничего и не было. О произошедшем напоминала только пустая раскладушка и наши сумасшедшие, мечущиеся глаза.

— Ты молодец, — сказала мне девушка, сейчас в свете блёклых ламп я увидела тень безнадёжности и вселенскую усталость на её лице, — так жаль, что мы вряд ли кого-нибудь из них спасём, — я вопросительно изогнула брови, — думаешь, у нас есть волшебное лекарство? Они, — она обвела лежащих рукой, — не смогут жить без посторонней помощи. Может это и жестоко, но я бы их убила, когда поняла, что они не выходят из комы, а не ждала их мучительной, но самостоятельной кончины, — я продолжала непонимающе взирать на неё, — мальчик, которому было плохо днём, уже умер, я узнала это пока ты ужинала, — она развернулась и уселась будто ничего и не было.

Я проводила её взглядом и села на своё место. Глаз сомкнуть этой ночью я так и не смогла. Сидя скукожившись на стуле, я вздрагивала от каждого шороха, но, к счастью, ничего из ряда вон выходящего не случилось. Утром меня отпустили спать в свой шатер. Я, позавтракав, решила пройтись и, хотя бы вприглядку, поискать Кару. Погода наладилась, дождь прекратился, оставив за собой влажную взвесь в воздухе, которая напоминала туман. Я заглядывала под каждый тент, встречавшийся у меня на пути. К моей радости я там не видела людей в лекарственной коме, как в палатке № 7. Но и радоваться хорошему состоянию пациентов не приходилось. В одном из шатров я увидела людей свободно перемещающихся — значит, им не нужна постоянная медицинская помощь, в другом народ был в сознании, но ко всем тянули свои щупальца капельницы, в третьей пациенты тоже лежали, но некоторые с закрытыми глазами оставалось надеяться, что они просто спят. Там то я и столкнулась с Кимом.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо, — написала я ему.

— Я вечером приду в седьмую палатку и принесу имена тех, кто в сознании, может быть там есть твоя подруга.

— Спасибо.

— Сама-то останешься с повстанцами или пойдёшь куда-то?

— Пока я не размышляла об этом. Сначала я разыщу подругу, а потом буду думать, что делать дальше.

— Понятно, — Ким на прощание ободряюще коснулся моего плеча, — до вечера, — я кивнула ему и направилась к своей палатке.

Когда я проснулась, у меня под боком, свернувшись калачиком, спала немая девчушка, приходившая ко мне накануне. Осторожно, чтобы её не разбудить, я встала и, подоткнув ей одеяло ушла на вахту в палатку № 7. Оглядев ряды больных, я обнаружила что исчезло несколько раскладушек, оставив вместо себя зияющие проплешины. Только это и осталось от чьей-то безымянной для нас, жизни. Я понимала, что это неизбежно, но всё равно меня пробирал мороз. Когда я вернулась, молоденькая медсестра, с которой я дежурила прошлой ночью, отправилась спать. Как и вчера, когда время ужина заканчивалось, меня отпустили поесть. Я недолго просидела одна, не знаю, чем, я приглянулась врачу, но он снова подсел за мой столик.