Том 1. Уездное
Шрифт:
И завтра пришло. Как снег на голову, как веселый снег – свалились французы.
В тот час сидели на пристани Молочко и Тихмень, вспоминали клуб ланцепупов, глядели вдаль. Вдали дымок, и все ближе, все быстрее – и уж вот он, весь виден: крейсер, белый и ладный, как лебедь, и французский флаг. Тихмень оробел и наутек пустился. А Молочко остался, загарцевал, взыграл: он первым все узнает, он первым – встретит, – он первым – расскажет!
– Я счастлив хотя бы случайно приветствовать вас на далекой, хотя бы и русской… то есть, на русской, хотя бы и далекой земле…
Вот как выразился
Французский лейтенантик, которому сказана была молочкова речь, не улыбнулся – сдержался и с поклоном ответил:
– Наш адмирал просит разрешения осмотреть батарею и пост.
– Господи, да я… Я побегу, я – в момент, – и помчался Молочко.
Но к кому сунуться-то, к кому бежать? Никого из начальства нету, генерал в городе, за старшего Нечеса остался. А Нечеса очень невразумителен бывает, коли не впору его после обеда взбудить. Беда, да и только!
– Капитан Нечеса, капитан… Вставайте же, французский адмирал приехал, желает пост осмотреть…
– Хрр… пф… хрр… Ко-кого?
– Адмирал, говорю, французский!
– К ч-чертовой матери адмирала, спать хочу. Хрр… пфф…
Молочко стянул с капитана накинутый сверху китайский халат, крикнул Ломайлова:
– Ломайлов, кваса капитану!
Но Ломайлова нет: ушел нынче Ломайлов трубы чистить. Принесла квасу сама капитанша, Катюшка. Капитан хлебнул, кой-какие слова стал понимать:
– Францу-узы? Да что они, спятили? Зачем?
– Капитан, поскорей, ради Бога! Ведь у нас с французами альянс… Ей-Богу, нагорит!
– О Господи, откуда? За что? Солдаты, солдаты-то каковы с работами этими генеральскими! Молочко, гони туда, к пороховому, в сей секунд. Всех чтобы, дьяволов, в лес угнали! Ни один чтобы с-собачий сын носу не показал!
И вот капитан Нечеса стоит наконец на пристани, распахнута шинель, на мундире все регалии. Главная спица в колеснице – Молочко: вертится, сверкает, переводит. Адмирал французский – не первой уж молодости, а тонкий да ловкий, как в корсете. Вынул книжечку, любопытствует, записывает.
– А какие у вас порционы солдатам? Так, так. А лошадям? Сколько рот? А сколько прислуги на орудие? А-а, так!
Пошли всем кагалом в казармы. Там уж успели прибрать, почистить: ничего себе. Только дух очень русский стоит. Заторопились французы на вольный воздух.
– Ну, теперь их только к пороховому – и все, слава Богу.
И оставался уж один до порохового квартал, как из дома поручика Нестерова вылез Ломайлов. Кончил трубы чистить, очень аккуратно все почистил, и в зале, и в спальне. Кончил – и шел себе до дому с метлой, в отрепьях – лохматая, черная образина.
Адмирал любопытно вскинул пенсне.
– А-а… А это кто же? – и повернулся к Молочке за ответом.
Молочко, утопая, взглядом молил Нечесу, Нечеса свирепо-символически ворочал глазами.
– Это… э-это ланцепуп, ваше превосходительство! – вякнул Молочко, вякнул первое, что в голову взбрело. Говорили перед тем с Тихменем о ланцепупах, ну и…
– Lan-ce-poupe? Это… что ж это значит?
– Это… ме-ме… Местный инородец, ваше превосходительство!
Адмирал очень заинтересовался:
– Во-от
как? Я и не слыхал такого наименования до сих пор, а этнографией очень интересуюсь.– Недавно только открыты, ваше превосходительство!
Генерал записал в книжку:
– Lan-ce-poupe… Очень интересно, очень. Я сделаю доклад в Географическом обществе. Непременно…
Нечеса задыхался от нетерпения узнать, что такое вышло и что за разговор странный – о ланцепупах. А адмирал – час от часу не легче – уж новую загогулю загнул Молочке:
– Но… почему же я не вижу ваших солдат, ни одного?
– О-о-они, ваше превосходительство, в… в лесу.
– В лесу-у? Все? Гм, зачем же?
– Их, ваше превосходительство, ланце-ла-ланце-пупы эти самые… То есть они все отправлены, наши солдаты, то есть на усмирение, значит, ланцепупов…
– Ах, так это, значит, – не совсем еще покоренный народец? Да у вас тут сюрпризы на каждом шагу!
«Сюрпризы! Какие вот от тебя еще будут сюрпризы? Заврусь, запутаюсь, погублю…» – Молочко уж цыганский пот со страху прошибал.
Но адмиралу было довольно и этих открытий. Ходил теперь – и только головою кивал: «Хорошо, очень хорошо, очень интересно». Ведь не каждый это день случается – открывать новые племена.
И откуда только прыть взялась у такого человека губошлепого, как капитан Нечеса? Надо быть – с радости, что негаданно все так ловко сошло с французами. И затеял Нечеса устроить в собрании французам пир на весь мир.
Французы согласились: никак нельзя, альянс. И пошла писать губерния. В квартирах офицерских запахло бензином, денщики бросили все дела, наверчивали офицершам папильотки, а Ларька генеральский разносил приглашения.
В окно увидала Маруся, что Ларька стучит к ним в калитку – и сразу же заметалась, загорелась, забилась. Как на ладони вот – встал перед ней вечер тот проклятый: заря-лихоманка, семь крестов, они с Андреем Иванычем вдвоем, и Ларька подает письмо от генерала…
– Шмит, не пускай его, Шмит, не пускай, не надо!
В Шмите сжалась пружинка, затомила, заныла, запросила мук.
Шмит усмехнулся:
– Не мочь – надо раньше было. А теперь уж моги, – нарочно открыл дверь из столовой и крикнул в кухню: – Эй, кто там, давай-ка сюда!
Ларькино имя Шмит все же не мог назвать. Ларька вкатился медно-сияющий, подал билетец, рассказывал:
– И хлопот же, и хлопот с французами этими, беда!
Заставил себя Шмит, расспрашивал нарочно, выдавил даже улыбку. И Ларька вдруг насмелился:
– А что, ваше-скородие, осмелюсь спросить: французы водку-то принимают али как? А то ведь – что ж мы с ними…
И даже засмеялся Шмит. Засмеялся – и звенит все выше, на самых высоких верхах звенит, не сорвался бы…
А Маруся – у окна, к Ларьке спиной: уйти не посмела, стоит, и плечики худенькие ходуном ходят. Видит Шмит – и смеяться перестать не может, все выше звенит, все выше…
Одни. Кинулась к Шмиту, на холодный пол перед ним, протянула руки:
– Шмит, но ведь я же для тебя… для тебя то сделала. Ведь мне же было ужасно отвратительно – ведь ты веришь?