Тонкая нить

– А у меня в самом начале вообще ничего не получалось… просто ужас! – прервала Джильда грезы наслаждающейся ветчиной Вайолет – казалось, будто она радуется своим недостаткам. – Я думала, что дальше вышивки каймы не пойду и меня вечно будут заставлять сматывать шерсть. Но постепенно втянулась, стежки стали получаться сами собой, и я уже могла отдыхать за работой. Я заметила, что, когда напрягаюсь, вышивка тоже получается какая-то перетянутая. А ведь для кафедрального клироса подушечки не могут быть перетянутыми. Хористы должны сидеть на качественных, красивых подушечках!

Вайолет не удержалась и взяла еще один сэндвич с ветчиной, хотя это нарушало нормы учтивости: все делить полагалось поровну. И снова Джильда не обратила на это внимания, она стала расспрашивать Вайолет о семье, о ее жизни в Саутгемптоне, о том, каким ветром ее занесло в Уинчестер.

– Два года назад умер мой отец, и с матерью жить стало еще трудней, – ответила на последний вопрос Вайолет.

– А что, у матери тяжелый характер?

– Пожалуй… Она так и не оправилась после гибели моего брата – он погиб на войне.

Ну вот, она наконец высказалась.

Джильда кивнула:

– Мой брат Джо вернулся с войны живой, но сразу после этого наша мама заболела «испанкой» и умерла. Брат говорил, что за всю войну ни разу не плакал, но вернуться домой и сразу потерять маму – это уже слишком.

– А вы… ты еще кого-нибудь теряла? – решилась перейти на «ты» Вайолет.

Джильда покачала головой и посмотрела вокруг, как бы уклоняясь от прямого ответа. Выходит, жениха у нее и вовсе не было, подумала Вайолет.

– Артур! – вдруг крикнула Джильда и, вскочив на ноги, помахала рукой двум мужчинам с велосипедами, шагающим по дорожке ко входу в собор.

У обоих правая штанина была заправлена в носок, чтобы не заело цепью. Одного из них, седого и с усами, Вайолет уже видела однажды в соборе, во время освящения вышивок. Услышав крик Джильды, он остановился, посмотрел в ее сторону и направил велосипед к ним. Другой, помоложе и пониже ростом, пошел за ним. Вайолет тоже встала.

– Здравствуй, Джильда. – мужчина приподнял перед ней шляпу, потом кивнул Вайолет.

Голубые глаза его ярко сверкали, взгляд был прямой и теплый. «Кажется, я покраснела, – подумала Вайолет, – хотя с чего бы это: он ведь гораздо старше меня и…» Она машинально бросила взгляд на его руку и увидела на пальце обручальное кольцо.

– Ну что, скоро мы вас послушаем? – спросила Джильда.

– Не сегодня. У нас сейчас встреча с алтарником, надо обсудить летнее расписание. Получилось несколько венчаний дополнительно, ну и дни рождения королевской семьи, конечно. Знакомьтесь, это Кит Бейн, наш тенор. Он всего два года живет в Уинчестере.

Тот, что помоложе, небольшого роста, крепкий, рыжеволосый и усеянный веснушками, кивнул им обеим.

– А это Вайолет Спидуэлл. Она недавно вступила в Общество кафедральных вышивальщиц. Правда, Вай?

Вайолет вздрогнула. После гибели Лоренса еще никто не называл ее сокращенной формой имени, родственники интуитивно поняли, что теперь это уменьшительное имя для них – табу. Она попыталась скрыть чувство неловкости и протянула руку. Но когда Артур пожал ей ладонь, она почувствовала, что он взял себе на заметку: «Не называй ее Вай».

– Интересное у вас имя… – улыбнулся он. – Говорит о том, что ваши родители – неглупые люди.

– В каком смысле неглупые? – поинтересовалась заинтригованная Джильда.

– Дело в том, что «спидуэлл» – это народное название растения вероника лекарственная, а цветочки у него фиолетовые. Вот ее и назвали Вайолет.

– Это мой отец так придумал, – ответила Вайолет. – У моих братьев… у них более традиционные имена.

Она не стала называть их, не хотелось произносить имя Джорджа вслух.

– Хорошо, что Вероникой не назвали! – засмеялась Джильда. – Представляю, и здесь Вероника, и там Вероника.

– Что, решили посидеть рядом с Тетчером? – кивнул Артур на могильный камень.

– Я никогда раньше не видела этой могилы, – призналась Вайолет.

– А-а, тогда вы, значит, не местная.

– Да, я из Саутгемптона. Переехала сюда семь месяцев назад.

– Я так и подумал. Иначе давно бы познакомились.

Тон его голоса был вполне беспристрастный, но вот сами слова, неизвестно почему, таковыми не казались. Вайолет почувствовала, как щеки ее вновь разгораются.

– Мы с Артуром долгое время ходили в одну церковь, – сказала Джильда. – И в воскресной школе я дружила с его дочерью, мы часто играли вместе. Она сейчас в Австралии, а Артур переехал в деревню. В Нетер-Уоллоп, самый красивый поселок в Англии, и название у него чудное какое-то.

Несмотря на то что Артур поправил ее – «Строго говоря, – сказал он, – наш дом стоит в Мидл-Уоллопе», – Вайолет вспомнила что бывала раньше в Нетер-Уоллопе с отцом и братьями, когда была еще девочкой.

– Я там бывала, – сказала она. – Помню, там есть пирамида Дуса.

Кит Бейн и Джильда были озадачены, но Артур кивнул.

– Верно, – сказал он и повернулся к ним. – На церковном кладбище в Нетер-Уоллопе на могиле Фрэнсиса Дуса [5] стоит пирамида. Наверное, родственникам нравились пирамиды, поскольку и у других тоже построены, например на холме Фарли-Маунт.

Он снова улыбнулся Вайолет, и она молча поблагодарила покойного отца за то, что маршрут их пешего похода во время отпуска он выбрал через Нетер-Уоллоп. Ей тогда было одиннадцать лет, Тому семь, а Джорджу тринадцать. Миссис Спидуэлл с ними не пошла, и, вероятно, поэтому поход удался. Все чувствовали себя свободно и беззаботно, и когда садились на поезд до Солсбери, и когда ехали в экипаже до Стонхенджа, а потом еще шагали через лес и огибали засеянные поля пшеницы, настроение у всех было прекрасное. В Нетер-Уоллопе они посидели в пабе «Пять колоколов», сходили полюбоваться церковью, где отец подсадил Джорджа, и тот, ухватившись за каменное пламя на самом верху пирамидального могильного камня, объявил себя египетским фараоном. Если бы Джорджу сказали в тот день, что всего через одиннадцать лет он, а вместе с ним и сотни тысяч других британцев, погибнет на войне, он бы не поверил.

5

Фрэнсис Дус (1757–1834) – британский антиквар, хранитель Британского музея.

К жгучему стыду Вайолет, на глазах ее выступили и потекли по щекам слезы, и она не успела их спрятать. Она редко плакала, вспоминая Джорджа и Лоренса. Плакальщицей в семействе всегда была мать, ни Вайолет, ни Тому, ни даже отцу она не давала возможности вслух выразить свои чувства по поводу этой утраты. Когда через год после Джорджа погиб Лоренс, миссис Спидуэлл не раз выражала свою скорбь или старалась утешить Вайолет. Но у нее все превращалось в какое-то состязание с дочерью: всем, кто слушал ее, миссис Спидуэлл напоминала, что потеря сына для матери – самая страшная потеря на свете, подразумевая, что горе ее никак не сравнится с горем дочери, потерявшей на войне жениха. Подыгрывать ей Вайолет не хотела и старалась всячески сдерживать слезы.