Тонкая нить

Каждое воскресенье Вайолет садилась на поезд и ехала в Саутгемптон, чтобы сходить с матерью в церковь, деньги на билеты она тоже брала из своих тающих сбережений. Миссис Спидуэлл и в голову не приходило предложить дочери оплачивать дорогу туда и обратно. О деньгах с Вайолет она вообще не заговаривала, как, впрочем, и о работе или Уинчестере, о том, как ей живется на новом месте, поэтому поддерживать разговор с матерью было непросто. Более того, миссис Спидуэлл весь день только ворчала и жаловалась на жизнь, словно всю неделю копила недовольство, чтобы в воскресенье вылить его на дочь. Когда рядом не было Тома с Эвелин и детьми, Вайолет находила отговорку, извинялась и уезжала пораньше, мучаясь в душе от собственной дерзости и чувства вины перед матерью. Потом сидела у себя в комнате, читала какой-нибудь роман – она с трудом пыталась осилить произведения любимого отцом Троллопа [2] , – или шла гулять по заливным лугам у реки, или же успевала зайти к концу вечерни в Кафедральный собор Уинчестера.

2

Энтони Троллоп (1815–1882) – английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи.

Всякий раз, когда Вайолет вступала в собор через главный вход под Большим западным окном и видела перед собой длинный неф и огромное пространство над головой, ограниченное великолепным сводчатым потолком, ей казалось, будто над ней нависает груз всех девяти веков жизни этого здания, и сразу хотелось плакать. Это было единственное место в городе, специально построенное для того, чтобы вкушать здесь духовную пищу, и где Вайолет реально чувствовала, что, пребывая здесь, она духовно насыщается. И вовсе не обязательно от церковных служб и обрядов, которые, если не говорить про вечерню, были довольно шаблонны и всегда одинаковы. Впрочем, и многократное повторение одного и того же в духовном смысле тоже действовало благодатно. Но главное было в том, что ее всегда охватывало благоговейное чувство просто от пребывания здесь, от сознания того, что в этом храме на протяжении многих столетий его существования молились тысячи и тысячи разных людей. Всем им необходимо было иметь такое место, где хоть на время можно обрести свободу, отбросить одолевающие их повседневные заботы и тревоги о том, чем зимой заплатить за уголь для печки, где достать денег на новое пальто, и размышлять о вечном, о великих проблемах жизни и смерти.

Вайолет любила этот храм и за его более осязаемые особенности: цветные витражи в окнах, изящные сводчатые потолки и арки, резные орнаменты, старинные облицовочные плитки с рисунками, искусно сработанные усыпальницы епископов, королей и представителей других благородный фамилий, изящно раскрашенные выпуклые орнаменты, покрывающие места соединения между каменными ребрами арок на высоком потолке. Во всем этом чувствовалась мощная энергия, вложенная трудом их создателей на протяжении долгой истории храма.

Как и большинство не очень длинных церковных обрядов, вечерню служили на клиросе. Мальчики-певчие с тщательно вымытыми шаловливыми личиками сидели на своих отдельных скамьях, прихожане на своих, расположенных рядом со скамьями пресбитерия. Вайолет подозревала, что набожные прихожане, регулярно посещающие церковь, вечернюю службу, по сравнению с воскресной утреней, считают поверхностной. Но Вайолет предпочитала музыку полегче, чем ревущий и рокочущий орган, и проповеди покороче и попроще, чем во время утрени, когда прихожан всячески стращают небесными карами. Сама она не молилась и к молитвам не прислушивалась – все молитвы ее пропали на войне вместе с Джорджем, Лоренсом и целым поколением молодых и здоровых мужчин. Но когда Вайолет сидела на скамье на клиросе, ей было очень приятно смотреть вверх на арки из резного дуба, украшенные листьями, цветами и фигурками животных и даже изображением Зеленого человека [3] , усы которого превратились в густой лиственный орнамент.

3

Зеленый человек – мотив в искусстве раннего Средневековья; изображение часто отождествляется с божеством природы.

Краешком глаза Вайолет видела, насколько пугающе громадно пространство нефа, но, сидя здесь и слушая звучащие, казалось, отовсюду неземные голоса мальчиков, она чувствовала себя в безопасности, пустота, которая порой угрожала поглотить ее, здесь отступала. Иногда она тихонько, стараясь, чтобы никто этого не видел, плакала.

Однажды в воскресный день, через несколько недель после службы освящения вышитых подушечек, Вайолет пришла в церковь довольно поздно, в пресбитерии с проповедью уже выступал один приезжий настоятель. Она потихоньку проскользнула на свободное место, отодвинув в сторону лежащую на скамье подушечку для коленопреклонений, но потом взяла ее, положила себе на колени и стала разглядывать. Подушечка была прямоугольной формы, размером примерно девять на двенадцать дюймов, в центре ее на покрытом разноцветными крапинками синем фоне был вышит в виде медальона горчичного цвета круг. На медальоне среди сине-зеленой листвы был изображен букет из дубовых веточек с желудями, шляпки которых вышиты клетками. И в четырех углах подушечки были вышиты такие же желуди с клетчатыми шляпками. Из-за удивительно яркой расцветки фона узор смотрелся неподобающе веселеньким для атмосферы храма. Это напомнило Вайолет фон средневековых гобеленов мильфлёр с их затейливыми композициями из листьев и цветов. Здесь узор был попроще, но и в нем отчетливо звучало эхо прошедших эпох.

Вайолет положила изделие на пол и оглядела лежащие на сиденьях остальные подушечки: на всех посередине, на синем фоне был вышит украшенный цветами или веточками круг. На все сиденья таких подушечек еще не хватало, на других были просто нашиты ничем не примечательные контрастные ромбики из красного и черного фетра. Новые подушечки с вышивкой поднимали настроение, изменяли атмосферу пресбитерия, придавая ей красочность и возбуждая чувство, что именно в таком ключе и должно проходить всякое богослужение.

В конце службы Вайолет подняла подушечку и снова стала ее разглядывать, с улыбкой проводя пальчиком по желудям с их шляпками в клеточку. Ей всегда казалось, что необходимость сохранять торжественно-важные лица в храме противоречит жизнеутверждающей красоте его витражей, резных деревянных узоров, скульптур из камня, великолепной архитектуры здания, ясных, как хрусталь, голосов хора мальчиков, а теперь вот еще и этих подушечек.

Вдруг Вайолет почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и подняла голову. В проходе стояла женщина примерно ее возраста и пристально разглядывала лежащую на коленях у Вайолет подушечку. На ней было свободного покроя пальто травянисто-зеленого цвета с разрезом сзади и двойным рядом больших черных пуговиц. В тон ему голову украшала темно-зеленая фетровая шляпка с перьями, заткнутыми за черную ленту. Несмотря на модный наряд, впечатление модницы она не производила, казалось, эта женщина просто сделала шаг в сторону и вышла из потока текущего времени. Волосы были не завиты, бледно-серые глаза будто блуждали на ее лице.

– Простите… не возражаете, если я… – Женщина протянула руку и перевернула подушечку обратной, полотняной стороной. – Мне очень нравится смотреть на нее, когда я бываю здесь. Видите ли, это я ее вышивала. – Она похлопала по ранту подушки.

Вайолет сощурила глаза: там были вышиты инициалы и год – «Д. Дж. 1932».

– Вы долго над ней работали? – спросила Вайолет отчасти из вежливости, но и не без любопытства.

– Два месяца. – Женщина продолжала разглядывать свое рукоделие. – Несколько раз пришлось распускать вышивку. Такие подушечки могут прослужить здесь не одну сотню лет, поэтому надо, чтобы с самого начала все было без ошибок.

Она немного помолчала.

– Как говорят, «Ars longa, vita brevis» [4] , – процитировала она латинское изречение, которое любила повторять учительница латыни у Вайолет в школе.

– Да, – согласилась Вайолет.

Но она не могла представить себе, что такая подушечка может просуществовать несколько сотен лет. Война отучила ее предполагать, будто что-то в этом мире может жить долго, даже такие сооружения, как собор, а уж тем более какая-то там подушечка для коленопреклонений. Ведь всего только двадцать пять лет назад водолаз по имени Уильям Уолкер пять лет работал здесь, укрепляя фундамент Уинчестерского собора, – чтобы здание не рухнуло само по себе, он использовал тысячи мешков цемента. Ничего нельзя принимать как должное.

4

«Жизнь коротка, искусство вечно» (лат.).

Вайолет вдруг пришла в голову мысль: интересно, думали ли о ней, женщине 1932 года, которая и живет, и молится совсем не так, как жили и молились они, строители собора, работавшие здесь девятьсот лет назад, думали ли они, что она будет стоять под арками, возведенными их руками, рядом с толстыми колоннами, попирать ногами сработанные ими в средние века плитки, освещенная льющимся сквозь витражи светом. Нет, конечно, они не могли представить себе ее, Вайолет Спидуэлл.

Она протянула руку, как только увидела, что Д. Дж. кладет подушечку на сиденье и собирается уходить.

– А вы тоже член Общества кафедральных вышивальщиц?

– Да, – после короткой паузы ответила Д. Дж.

– А если кто-то захочет связаться с ними, как это можно…

– На крыльце есть доска, а на ней расписание наших занятий.

Женщина глянула Вайолет в глаза, а потом, вслед за остальными прихожанами, вышла.

* * *

Вайолет вовсе не собиралась искать никакой доски объявлений. Ей казалось, что она забыла про подушечки и не вспомнит о них больше. Но через несколько дней отправилась прогуляться мимо собора и неожиданно для себя оказалась перед той самой доской, где висела написанная каллиграфическим, как и у ее матери, почерком табличка. Вайолет переписала номер телефона миссис Хамфри Биггинс и тем же вечером попросила у хозяйки разрешения позвонить по ее телефону.