Тополь

Он схватился за грудь и продолжил тише: «Как бы я там ни прожил свою жизнь, сколько бы ошибок ни сделал, но я достойный и уважаемый человек. Мне хочется уйти, видя, что и ты становишься таким же, не добивай меня своими глупыми мечтами». И вдруг позвал тебя: «Арфир, сынок», устремив взгляд на твое место так, будто ты вправду сидел там. «Нет, его здесь нет, – покачал он головой, примиряясь с очевидным. – Я, я виноват в этом, Двирид и сам покарал себя. Если ты когда-нибудь еще увидишь брата, так и передай ему, передай сразу, не затягивая. Чем дольше мы медлим, тем робче и паршивей становятся замыслы, и когда мы, наконец, решаемся предъявить их миру, то обнаруживаем, что припасенный невылупившийся золотой обратился никчемным протухшим желтком». Его сморщенная щека увлажнилась, он повалился на рукав и вскоре захрапел. Никогда до или после я не видел его таким, и не слышал больше от него твоего имени. Отец прожил еще три года. Он подыскал мне место, как и обещал, им стала должность управского писаря. К его чести, он не пристрастился к меду, хотя торговля с каждым годом шла все хуже. В последние полгода он почти перестал выходить из комнаты. О том, как я нашел его мертвым и похоронах, я тебе писал. Однако те его слова, конечно, не предназначались для писем.

Прости, что сразу вывалил на тебе все это, – произнес Двирид, понурив голову. – Ты ведь только приехал и так устал. Но, пойми, он просил сказать сразу.

– Мне нечего тебе прощать, Двир, – успокоил я его, хотя сам с трудом сохранял спокойствие. – Неужели ты думаешь, что собственный брат в моих глазах недостойнее других, которых мне поручено выслушивать и направлять? Я – чтец, это – мой путь. Отец хотел бы, чтобы я стал оружейником, – продолжил я. – Мы оба знаем: я вел бы его дела не хуже, но Карид решил по-другому, а исполнить его волю почти всегда означает отказаться от многого, порой даже от дома. Надеюсь, что он понял это перед концом.

Некоторое время мы оба молчали. Огонь в камине с треском пожирал свою дровяную добычу, ни на миг не задумываясь, что тем самым снабжает нас теплом.

– Как ты жил после его смерти? – спросил я.

– Прелестная улыбка стоила мне сотни копий, – переосмыслил пословицу Двирид, улыбнувшись совсем грустно. – С Нерис я познакомился еще при жизни отца, ее родитель продавал нам руду и потому часто наведывался. Однажды он пришел не один, а с дочерью, и, оставив нас с ней наедине, удалился с отцом в мастерскую. Нерис сперва молчала, как и подобает порядочной девушке, но, видя, что и я не тороплюсь начать беседу, вежливо полюбопытствовала о названиях перначей, висевших неподалеку. Я с жаром принялся называть все подряд орудия, чуть не перейдя от имен к предназначению, и в итоге весьма глупо осекся, поняв, что не очень-то пристало описывать молодой женщине способы пробивания черепа, даже если она по независящим от нее обстоятельствам угодила в оружейную лавку. Однако Нерис поблагодарила меня за обогащение ее познаний и ловко заговорила об играх и нарядах на предстоящее Празднество солнца. Через некоторое время родители вернулись, похлопывая другу друга по спине. Отец Нерис довольно подмигнул мне, и я почувствовал, что за стеной не иначе меня и обсуждали. Нас стали часто водить друг к другу, дело шло к помолвке, но тут наша торговля покатилась под уклон, довольное лицо родителя Нерис начало постепенно вытягиваться, а с его дочерью я виделся все реже. Когда отец заболел, мой будущий тесть и вовсе забыл о нас. Уже после отцовой кончины, когда я уже занял должность стряпчего, мы с Нерис столкнулись в Управе, она хлопотала по какому-то спору с соседями.

– Хлопотала сама? – поразился я.

– О, ты не знаешь Нерис, – рассмеялся Двирид вновь как-то грустно. – Она была рада встрече, мы разговорились о былых временах, она вспомнила, как я с серьезным видом бегал по лавке, тыкая в орудия и провозглашая их имена, заставив меня искренне посмеяться. Нерис добилась, чтобы я участвовал в ее разбирательстве, создав нам возможность видеться. Вскоре мы сочетались. Ее отец, как я узнал потом, не очень-то ратовал за наш союз, но дочь убедила его. Став хозяйкой в нашем доме, Нерис в первую очередь взяла на себя передачу товара другим оружейникам.

– В частности Анвину?

– Да, и ему. Я не возражал, отец говорил справедливо, сам бы я их не продал. Вырученные средства она хотела вложить в торговлю всякого рода женскими вещицами, в общем, ты видел, чем она занята.

– Ну, а ты?

– Я почти каждый день в Управе, люди постоянно спорят друг с другом, истины вроде бы от этого больше не становится, зато работы у меня всегда хватает.

– А гудьба? 20

– Теперь я, пожалуй, уже почти не играю, – совсем потупился брат, – мало времени, да и желания. Ты будешь служить у нас?

20

Гудьба – музыка

– Я пришел домой прямиком из читальни.

– Тебе отдали читальню?! – изумился Двирид.

– Стараюсь не терять времени, – не без тени самодовольства кивнул я.

– Здорово! – воскликнул брат. – Когда же начнешь чтения?

– Полагаю, на следующей…

Я прервался на полуслове, одним прыжком достиг двери и распахнул ее.

Вторя моим ожиданиям, в комнату, потеряв равновесие, ввалилась служанка.

– Что это значит, Адлаис? – вскипел Двирид. – Почему ты стоишь под дверью?

– Ничаго я не стою, – обиженно застрекотала Адлаис, отряхиваясь, – узнать токма хотела, не изволите ль чаго.

– Не верь ей, Двир, – возразил я, – ее шагов не было слышно ни до, ни после того, как она вышла из горницы. Увы, я стал излишне рассеян из-за нахлынувшего прошлого, иначе сразу обратил бы внимание. Адлаис, передай, пожалуйста, своей госпоже мои повторные пожелания доброй ночи и скажи ей, что у чтецов, как правило, весьма острый слух.

– Будет исполнено, – пробубнила служанка, состроив мне злобную рожу. На хозяина она даже не взглянула.

– И частенько твои слова разведают слуги? – обратился я к брату, убедившись, что окрестности моей горницы, наконец, опустели.

– Арф, – лишь покачал головой Двирид.

– Ладно, – махнул я. – Пора на боковую, тебе завтра на службу, да и мне.

– Я верил, что ты вернешься. Доброй ночи, брат.

– Я должен был. Доброй ночи, брат.

Двирид тихо притворил дверь. Я блаженно растянулся на простыне, побаловав тем свою спину спустя две походные недели. Первый день на Утесе нарушил почти все мои ожидания. Мне почти беспрепятственно вручили читальню, которая принесла бы знатный доход казне в качестве Дома игр, ее владелец оказался не дельцом, а мечтателем, брат женился, а чепчики одолели железо. Хозяин трактира великодушно заботился об обокравшем его воре. Бран сочетался с Адерин и вел странные дела с травником. Город, которому вроде бы полагалось выть от ужаса перед смертельной хворью, жил тем ничуть не смущаясь, да и явных признаков недуга не обнаруживалось за исключением, конечно, зловещего вида господина верховного лекаря.

Неожиданно мне припомнилась еще одна загадка сегодняшнего дня, о которой я позабыл почти сразу же, как обнаружил. Подтянув к себе походную котомку, я извлек из ее недр небольшую потертую книжицу, что скрывал в себе жертвенник. Переборов упрямо смыкающиеся веки, я повернулся головой к камину и приоткрыл первый лист. Еще не успев прочитать ни строчки, я уже знал, что книга написана чтецом. Об этом ясно свидетельствовала обложка из особого бежевого пергамена, 21 который невозможно было ни с чем перепутать. Такие книжки Братство выдавало каждому из посланников. По сути это был дневник для хранения мыслей и впечатлений от службы. Отправляясь на место, чтец обязывался тщательно беречь книжку и при наступлении опасности либо уничтожал ее, либо, по возможности, прятал, что и сделал мой предшественник. Записи велись одним из семи способов тайнописи, и если в дневник заглядывал человек неосведомленный, его взору представало лишь бессмысленное нагромождение букв. Для меня не составило особого труда определить, с каким из способов я имел дело в данном случае, но, к моему разочарованию, им оказался наименее мне известный, поэтому, не обладая достаточным навыком, я медленно вычленял слова из знаковой сумятицы. В довершение, едва лишь я разобрал несколько словечек, выяснилось, что предшественник писал не на кимрийском, а на одном из южных наречий, которое мне, хотя и доводилось изучать, но почти не доводилось использовать. Однако имя чтеца, выведенное тайной вязью чуть поодаль в углу страницы, сказало мне о многом. Моего предшественника звали Глин, и я почти не сомневался, что это тот самый Глин, называемый между чтецами Южанином.

21

Пергамен или пергамент – древний писчий материал из шкур животных

Мне нередко случалось встречать его на просторах читален Братства и в его книжных копях. Это был приземистый, широкий в плечах чернобородый толстяк, несмотря на свой грозный вид, имевший мягкий нрав и даже весьма нежный голос. Южанин, действительно, прибыл в Кимр с жарких берегов из-за моря, стремясь приобщиться к устоям нашего учения и кладезю наших свитков. Как это обычно водится с такими людьми, он имел мечтательный уклон мыслей, и почти в каждом разговоре заводил речь о том, как будет приводить людей к Кариду. У него выходило примерно так: тщательно помытые и причесанные ремесленники с женами (исключительно юными, стройными и прелестными) дружным строем бегут в читальню и с раскрытыми ртами свечи эдак две благоговейно вкушают его чтения. Когда же ему осторожно напоминали, что некоторые ремесленники, находясь в читальнях, не сморкаются благопристойно в рукав, а делают это, зажав одну ноздрю, в окружающее пространство, он соглашался, что, да, трудности есть, но, как только он раскроет рот и возвестит свои недавно сложенные песни о небесных дарах, то зачарованный сморкальщик тут же раздобудет на то кусок ткани.

– Что же с тобой стряслось здесь, Южанин? – спросил я книжицу, словно ее писатель слышал меня сквозь листки. И некий ответ воспоследовал – наперекор смыкающимся векам и меркнущему сознанию я разобрал-таки первую строчку: «Утро в высшей мере прелестное. Еще недавно холода, а теперь летняя пора будто воротилась».

«Начало знакомое», – подумал я и провалился в сон.

VI

А утро и вправду выходит что надо. Из города мы слиняли с утреца, и теперь весело шагаем по Мельничной дороге. Верней, шагает-то один Лягушонок, а мы с Воронком прячемся за деревьями и бесшумно, но быстро (ну Воронок, на такие дела вообще мастак) крадемся вдоль обочины. Нам страсть как хочется попугать Лягушонка, и мы то и дело выскакиваем на него с обеих сторон. Однако он быстро привыкает к нашим выходкам. Изюминка пропадает, и мы присоединяемся к другу. Лягушонок, конечно, дуется, он не понимает, что мы не просто забавляемся, а закаляем его дух. На лице у меня ухмылка: он все еще думает, будто мы двигаем к мельнице. Воображая грядущее событие, я вдруг начинаю досадовать на погоду. По мне сегодняшней затее больше бы пошло мрачное небо. Но вскоре это чувство проходит – такая красота вокруг!