Тополь

Годы шли, и для меня настало время познакомиться с новой игрой – любовной. Моей избранницей стала дочь начальника. Не скажу, что меня сильно привлекла тогда эта пухлая хохотливая девка, но во-первых: она была очень выгодной костяшкой на моей служебной доске, а во-вторых: других, за исключением пристанных шлюх, не было. Так или иначе, начальник обрадовался нашим отношениям и способствовал им. Мы женились, а я стал помощником своего тестя. Но жена занимала меня только по ночам, а вечера я просиживал за столом, как и раньше. Она жаловалась родителю, отношения портились. Я попытался пару раз провести с ней время, но как только она раскрывала рот, меня охватывала такая неизбывная тоска по игре, что я начинал стучать зубами. В конечном счете, мне пришлось уехать с Утеса. Я осел на одной глухоманной пристаньке на севере, где обзавелся новой женой, которая не уступала в глупости и подлости прошлой. Детей у нас не было. Единственным, в чем я продолжал находить смысл, оставалась игра. Не подумайте, что она была для меня лишь удовольствием. Чем более тусклой и никчемной становилась моя жизнь, чем больше смотрел я на жизни окружающих, тем чаще приходил к мысли об игровой сущности этого мира.

Да, господин чтец, (признающийся торжественно понизил голос) по мне все, что живет и умирает на нашем деревце 18 , подвластно законам некой игры. Назовем это первым шагом. Вначале мы узнаём правила, и вы, естественно, не будете спорить со мной, что они безжалостны, они предполагают страдания и смерть для каждого участника. Но правила еще не игра. Игра возникает тогда, когда мы начинаем бороться друг с другом и нарушать правила, когда мы, наконец, приходим к пониманию того, что нарушения и наказания за них – тоже часть игры. Сделать этот второй шаг способны далеко не все люди. Ведь большинство тех, кто там (он ткнул пальцем в направлении окна) – просто скот, жрущий и спаривающийся. При этом я, конечно же, не спорю, что каждый в меру присутствия ума стремится к выгоде, задумываясь ли или не задумываясь об игре. Поэтому первые два шага сами по себе мало что значат, они лишь подстегивают игрока, осознавшего, что он стал игроком по воле неведомой силы, совершенствовать свои навыки ради продвижения к победе над другими. Но что значит победа без счастья? Очевидно, что именно счастье является конечной целью игры. Однако все счастье, какое я наблюдал годами вокруг себя, ограничивалось следующим: скопить денег, развести хозяйство, хорошо выпивать с приятелями, и, наконец, вырастить детей, которые рано или поздно закашляют под ухом, намекая, что пора уже и честь знать. Мое понимание игровой сути мира подсказывало мне, что над этим тупым житейским счастьем должно быть другое – высшее, открытое лишь для прозревших. Долгое время я не мог найти его, пока одним вечером не пошел кидать камни в море со злости. Была осень, ветер и собачий холод. Я повалился на студеный зубастый берег, схватил первый подвернувшийся булыжник и зашвырнул его вдаль, потом еще, еще один. И вдруг просто попробовал бросить по-другому. В эту песчинку я сделал третий шаг. Я уже знал: игра повсюду, но теперь понял, что счастье в том, чтобы чувствовать ее и наслаждаться ею. И понял также, что должен раскрыть это всем, кому смогу. Я почти перестал тратить заработки, жил впроголодь, запустил хозяйство. Жена покинула меня, не удосужившись и проститься, но мне было плевать. Я обрел цель – Дом игр. Наверно, и всей жизни на том захудалом местечке не хватило бы для ее воплощения. Поэтому скопив на нем, сколько мог, продав все, что у меня оставалось, я вернулся на Утес и здесь обратился к Корину, о котором вы уже наверняка слышали. Когда мое прошение первый раз прозвучало в Управе, стряпчие хохотали до слез, но я уже знал, что здание у моста, читальня, опустело, и не был согласен на меньшее. В конце концов, мы договорились, власти – те же торговцы, они просто набивали цену. Вы, господин чтец, смотрите нынче на благообразное помещение, а что оно представляло тогда, когда я принимал его? – вонючий прохудившийся сарай, отхожее место. Я подновил крышу, укрепил столбы, вставил новые стекла, закупил столы, да и сами игры, написал объявления, пустил слухи о Доме по городу. Представляете, чего мне стоило все это? Если дела будут идти так же, как нынче, я уже через три года рассчитаюсь с Корином. А если вы отнимите у меня читальню, вы не просто отправите меня в долговую тюрьму, где я сгнию, как отец, вы похороните со мной Дом игр.

18

Кимрийцы представляли вселенную в виде древа

Он замолчал, а я отметил про себя, что изменил мнение об этом человеке в ходе его странного признания-воззвания. Поначалу я видел перед собой просто хитрого дельца, умело играющего на жалостливой лире, но к концу у меня не осталось сомнений в его искренности.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Мадок.

– Мадок, вы просите меня, чтобы я не препятствовал вам в вашем заблуждении. Ваше лекарство от ужасов мира – дурман, бегство, но такое лекарство бесполезно. Из мира нельзя убежать: чем дольше бежишь, тем сильней он становится, нужно повернуться к нему и бороться насмерть. Другого пути нет. Вы прошли через тяжкие испытания, и, верю, много рассуждали над ними, но избрали себе неверный маяк. Спасение – не в игре, но в Кариде.

– Ваш Карид, – прошипел владелец, – если он и есть, такой же игрок, как мы с вами, просто наделенный большей силой. Он молодец в своем роде, в его задумке много любопытных правил и ходов, но, в конечном счете, как бы он ни был велик, он сам лишь дитя Игры, что забавляется нами как бирюльками.

– Ошибаетесь, игра – лишь часть творения. А творец не забавляется нами, но любит. И если вы примите то, что любовь выше игры, а не игра выше любви, то…

– Любит?! – захохотал Мадок, вскочив на ноги и задыхаясь. – Любит?! Любит?!

Его безумный смех сменился воем, он повернулся и побежал. Сбивчивый топот его ног заполнил собой читальню. Он спускался, не видя ступенек, рискуя оступиться и свернуть себе шею, и, когда все же достиг первого яруса, до меня донеслись рыдания. Рыдания взрослого мужчины, всегда странные и пугающие, что порождают в душе особую смесь неприязни и смущения, заставляющую отвести глаза.

Я тяжело вздохнул и, разогнувшись, повернулся назад к книгам, но, сделав лишь шаг по направлению к ним, едва не отдавил ноги помощнику, о существовании которого в продолжение речи игрока-хозяина забыл напрочь.

– Простите, – опомнился я.

– Прощаю, господин чтец, – усмехнулся тот, отвесив какой-то притворный поклон, – или кто бы вы ни были. Уж не знаю, каким образом вы добыли этот приказ Идвала и что там у вас за покровители, но скажу вот что: Дом игр – предприятие воистину прибыльное. К нам уже заходит добрая половина Утеса, имеющая средства, и забредает добрая половина, имеющая их остатки. Он неслучайно заговорил про детей с самого начала (помощник указал пальцем вниз), он сам – ребенок. Везучее дитятко, хорошо умеющее считать. Не встреть он меня тогда у Корина, так сточная канава бы ему досталась, а не читальня. Только дурень или младенец станет требовать отказа от прав, дарованных подписью советника. Со мной вы можете обсудить вопрос по-деловому. Я предлагаю вам пятую часть прибытка, ни больше, ни меньше.

Я молча сдул пыль с очередного тома и приоткрыл его.

– Вы, быть может действительно собираетесь возродить читальню? – продолжил помощник, не дождавшись ответа. Краешком глаза я заметил, что он кружил вокруг меня подобно хищнику, ждущему миг для прыжка. – Если так, скажите мне для начала, как вы собираетесь успокоить посетителей, которые появятся здесь уже через свечу-другую? Вы обрадуете их тем, что вместо дощечек, костей, девяти плясунов им теперь предлагается куда большее удовольствие – долгие-долгие снотворные беседы о Кариде и их спасению от бренного и греховного?

– Я предложу им жизнь, – сказал я, не отрываясь от страницы.

– Ого! Вы, значит, распоряжаетесь и жизнями. Пожалуй, я продешевил: отдаю четверть прибытка. Разъясните только, уверены ли вы, что решите их участь до того, как они решат вашу?

– Я попытаюсь, а вы уверены в своей Игре?

– Я уверен в том, что мне нужно набить брюхо, сходить по нужде и побыть с женщиной. Вот вся цель и все счастье. Знаете, в чем беда таких, как вы и мой хозяин? – В том, что вы боитесь признать, что кроме этого больше ничего нет. И от страха начинаете мастерить ученьица, в которые постепенно влюбляетесь: вы своего Карида, он – свою Игру с большой буквы. А вот я, напротив, смирился со столь простой мыслью и живу не тужу. Хотите, изложу вам мои воззрения?

– Я полагал, что уже изложили.

– Вы пока услышали половину. Вторая в том, что люди по мне делятся на два стада: плутов и дураков. Плуты – те, кто приспосабливаются к миру, осознают, что единственный путь к успеху – использовать все, что знаешь, и всех, кого знаешь, ради личной выгоды и идут по этому пути с умением. Дураки – все остальные. Я без ложной скромности отношу себя к первым. Не знаю, к какой отнесете себя вы, но если к первой, то у вас в кармане половина прибыли. Заметьте, я еще довольно зеленый плут, потому что говорил с вами, как думал.

– Наоборот, вы весьма опытны. Вы говорили, как думали, поскольку догадались, что я сразу чувствую ложь и благосклонен к честности, даже в таком виде. Но этот торг, к сожалению для вас, бессмыслен. Следуя вашему делению, я – дурак, а потому вы впустую тратите свое время.

Помощник скривил рот, но мгновенно овладел собой.

– Что ж, удачи вам, досточтимый чтец, – съязвил он в качестве прощания, в этот раз согнувшись чуть ли не вдвое.

– А не задумывались ли вы, – кинул я ему вдогонку, когда тот уже достиг верхних ступеней, – что если бы, в самом деле, больше ничего не было, то откуда бы бралась та назойливая мысль, стремящаяся опровергнуть оное?

– От несварения, – огрызнулся помощник.

После того, как его бодрые шаги растворились внизу, я просмотрел содержимое еще нескольких переплетов, но вскоре отложил очередной том и спустился сам.

Мадок не солгал. Читальня, действительно, смотрелась вполне пристойно. Она представляла собой двухъярусное каменное здание с башней длиной шестнадцать, шириной восемь и высотой семь саженей. Изначально зала первого яруса была занята скамьями, повернутыми в сторону восточной оконечности, теперь же вместо них ее прорезали полосы игральных столов. Восточный торец читальни по-прежнему занимал длинный каменный стол, на котором когда-то пребывали знаки Великой Жертвы, в чтецком обиходе он стал попросту именоваться жертвенником. По правую руку от него расположилась небольшая комната, где чтец работал со свитками и письмами и принимал выслушиваемых. Второй ярус, поддерживаемый двенадцатью столбами, уступом окаймлял первый. Он служил местом хранения священных и уважаемых книг, которые во время чтений спускались вниз на стол. Наверх из залы вели две лестницы справа и слева от входа. Существовала и винтовая лестница, уходящая с первого яруса в подвал. Изначально к читальне примыкала отдельно возведенная башня с колоколом на вершине, однако впоследствии ее снесли, встроив в проем другое здание, а колокол, как поговаривали, переплавили на латы для коня владыки. Так это было или нет, но скакун правителя, когда тот еще появлялся верхом, позванивал, что надо.