Тополята
Шрифт:
– Ну-ка, расскажи…
Он всхлипнул снова и рассказал.
Мама пригладила ему недавно подстриженные волосы.
– Что поделаешь. Такая жизнь. Кабы все было гладко на свете…
Тенька улыбнулся сквозь слезинки:
– Виталя говорит: была бы полная гармония во вселенной. Только ее не добиться никогда…
– Ну, давай я хоть чуточку заделаю пробоину в гармонии. Вышью тебе новый кораблик. Такой же…
И вышила. За пару дней. Для нее всякие вышивки и аппликации были «отдыхом души».
В последний понедельник мая Тенька пришел на уроки с новой нашивкой на штанах. Похвастался
– Вот, мама сделала ре-став-ра-цию…
– Она молодец…
– Да!.. Эй, Запал!
– Че? – остановился пробегавший по классу конопатый Лех Семейкин, у которого было такое прозвище.
– У тебя ведь мобильник с фотиком, да?
– Козе понятно, – с удовольствием отозвался Лех.
– А у нас с Юковой… с Танюшкой то есть – без. Слушай, сними нас вместе. А потом пришли мне по е-мейлу. А я ей. А то ведь она уедет скоро насовсем… Можешь?
Это была храбрая и честная просьба. Ни для каких «тили-тили» после нее ни у кого не повернулся бы язык.
– О чем базар, – сказал Лех. – Становись. На первый-второй рассчитайсь…
И они встали рядом. Танюшка Юкова в синем платьице с вышитым корабликом у плеча и Тенька Ресницын с такими же корабликами на костюме. И Лех несколько раз мигнул аппаратиком. В этот момент подошла Анна Евсеевна.
– Сними меня с Таней и Теньчиком! Пусть у меня будет память о Танюшке. А у нее обо мне…
…Забегая вперед, надо сказать, что Семейкин добросовестно переслал Теньке снимки. На казенный компьютер, что стоял в вахтерке. У Юковых компьютера не было, и Тенька попросил маму отпечатать несколько фотографий в институтской лаборатории и отправить Танюшке в большом конверте. А еще один снимок – на котором они с Анной Евсеевной – он приклеил над кроватью. Но это случилось лишь в середине лета. А пока заканчивался май, доцветала сирень…
Тополиная коса
Тенька и Шурик мотались на качелях недалеко от Виталиной дворницкой. Было это в начале июня. Стояла жара.
– Свариться можно, – сказал Шурик. – Тень, пройдем на Косу, искупнемся.
– Не…
– Да ты чего? Простыть боишься? Вода уже прогретая, как молоко в духовке…
Тенька помолчал и признался:
– Мне мама не велит…
– Она не узнает.
– Шурка, я ей честное слово дал, что не буду купаться без взрослых. Слово лучше уж не нарушать, а то хуже будет… В прошлом году попробовал, и потом несколько ночей жуть снилась.
– Какая? – сочувственно спросил Шурик.
– Всякая…
Тенька не стал рассказывать, что приснилось, будто мама умерла. Это было ужасно само по себе. И еще ужаснее от того, что умерла из-за нарушенного Тенькиного слова. И ничего (ну совершенно н и ч-е г о!) нельзя поправить. Хоть заберись на самый высокий балкон и грохнись оттуда головой об асфальт – маме это не поможет… Нет уж, на фиг такие купанья. Проще попросить, чтобы мама сходила с ним к разрушенной водной станции и посидела на берегу, пока Тенька плещется на мелководье (пловец-то он был так себе). Но сейчас мама была на дежурстве…
Шурик, видать, что-то понял. Помолчал. И нашел выход!
– А мы не будем без взрослых! Позовем с собой Дед-Сергея!
Он любит гулять у тополей. И за нами понаблюдает, как мы бултыхаемся! Полная техника безопасности…Это была мысль!
Дед-Сергей – это дед Шурика, он приехал к Черепановым в мае три недели назад. Встречался со старыми друзьями. Друзей осталось немного. Они вспоминали молодые годы и бывало, что участвовали в студенческих пикетах, которые охраняли тополя. Блондаренко по телику пообещал, что зеленстроевские деятели не тронут деревья, но веры ему не было, и пикеты с Косы не уходили. И рельсы между тополями висели. Весь окрестный люд – и взрослые, и ребята – знал, что зря колотить по рельсам нельзя: получится ложная тревога. Никто и не колотил. Только однажды компания, в которой были Трафик и Спица, попробовали поднять звон. Студенты их напинали и обещали в следующий раз выпороть при стечении публики…
По ночам на Косе горели костры. Бывало, что Дед-Сергей приходил сюда в такое вот позднее время. Подсаживался то к одному, то к другому костру, заводил беседы, рассказывал о прежних временах и о том, кто какой посадил тополь. Иногда он путался, забывал имена, однако его все равно слушали почтительно и с пониманием. Два раза Дед-Сергей брал с собой внука Шурика…
А гулять по Айзенверкенбауму Дед-Сергей не любил. Говорил, что от прежнего Колыбельцева не осталось ничего…
– Испоганили город чиновничьи души. Только и сохранилось, что наша аллея…
На приглашение Шурика и Теньки Дед-Сергей отозвался охотно. Украсил себя старомодной панамой, облачился в просторную белую рубаху и прихватил отполированную клюку. Ну, настоящий старый профессор на отдыхе (каким он и был в самом деле).
Вышли на Косу. Дед-Сергей – высокий, костлявый, длинноносый – шагал бодро и широко. Рубаха болталась на нем, как повисший вдоль мачты парус. Дед клюкой показывал то на одно, то на другое дерево.
– Это вот – мой одноклассник Матвей Кокошкин. Летчиком стал. А в семьдесят втором испытывали новую машину и не дотянули до посадочной полосы. Как в песне про Серегу Санина. Слышали такую?
Шурик и Тенька покивали.
– …Вот Галка Соломчук. Известная журналистка в матушке-столице, виделись в прошлом году. Рассказывала, как на митинге подралась с помзоповцами, которые хотели отобрать у нее фотокамеру…
– Сейчас надо говорить «с попзоповцами», – хихикнул Шурик. И был прав. Год назад имперскую милицию переименовали в полицию. Поэтому Подразделения Особой Милиции для Защиты Общественного Порядка – ПОМЗОП превратились в ПОПЗОП.
– Хрен редьки не слаще, – сказал Дед-Сергей.
– А камеру не отобрали? – спросил Тенька.
– У Галки-то? Ха… А вот Мишка Звонарев. Он был третьеклассником, когда мы уже кончали школу. На концертах выступал, пел, как жаворонок. Потом стал скрипачом…
– Наверно, известным? – почтительно уточнил Шурик.
– Может, стал бы известным, талант ведь. Да водка сгубила. Жена его бросила, уехала с каким-то вертихвостом, он и сорвался…
В Теньке напряглись тревожные жилки.
– А вон того великана посадил Дмитрий Ворошенко. Тоже был из нашей школы, только гораздо старше. Воевал, четыре ордена Славы принес домой…