Торговка

— И не такое случалось! — И добавила: — Можешь не ждать: она теперь долго спать будет, а я с ней посижу, дорогая. За все плочено…

Глава 6 СВОБОДНА, СВОБОДНА, НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНА!

Горшок нашей дружбы лопнул. Если это, конечно, можно было назвать дружбой. Популярные источники утверждают, что истинной дружбы между особами слабого пола не бывает. Бывает временный союз, который две девицы могут заключить против третьей. Но в нашем случае даже этой самой третьей не было. Так что все держалось на волоске.

Рагозиной не было на работе два дня. В первый день я не особенно забеспокоилась, могла просто прихворнуть и не позвонить мне из обычной вредности. Но на второй день я поняла, что происходит что-то неладное: на телефонные звонки она не откликалась. Я закрыла лавку до времени и поехала к ней.

Дверь никто мне не открыл, но на шум вышла соседская старушка и сообщила, что Катька получила какое-то письмо от матери из Журчихи, которое принесла неизвестная сельская женщина. Что там в деревне случилось с Рагозиной, она не знает, но Катерина умчалась мгновенно. Может, бык Нину Васильевну боднул, может, собаки порвали, а может, и воспаление легких от студености и грязи приключилось. Во всяком случае, когда соседка спросила Катерину, в чем там дело с ее мамой, та рявкнула: «Да она просто больная!»

Через пару дней снег действительно сошел, как и предсказывалось. Грязи по ярмарке развезли, как по болоту, так что покупатель почти не шел, и мы с Гришкой грелись у обогревателя, когда в лавку вошла Катерина.

Она была очень спокойна, деловита и презрительно-брезглива, но лишь поначалу. Видно, она прилетела сюда прямо с электрички, потому что резиновые сапоги ее были в желтой дорожной глине, короткая куртка с капюшоном вся мокрая. Не говоря ни слова, будто меня тут и не было, Рагозина упаковала проигрыватель с наушниками, собрала полотенце, мыльницу и еще кое-что из своих вещичек и попробовала уместить пластинки в свой чемоданчик, но их было много, и они не влезали. Лицо ее вдруг задрожало, исказилось в уже не сдерживаемом бешенстве. На ту смиренную тихоню, которая подошла к моей лавочке месяца три назад, она совсем не была похожа. Она грохнула пластинки об пол, так что они брызнули черными осколками. Гришка попятился от обалдения и неуверенно заскулил.

— А как же Рим? — посасывая сигаретку, поинтересовалась я.

— Какой, в жопу, Рим?! Мне завтра жрать нечего будет!

«Ага, мы и ругаться умеем? Может, и матом владеем в совершенстве? — не без ехидного удовольствия подумала я. — Ну-ну! Вылезай из своей раковины, скорпиониха тихая! Показывай образцы приличного воспитания!»

— Насколько я понимаю, дальнейшее пребывание на трудовом посту в моей лавке тебя не устраивает? — невозмутимо осведомилась я.

— Ты! Ты же все знала! Что они там! И даже не сказала! — взорвалась она.

— А что тут такого? Приличная женщина не очень юных лет нашла себе приличного мужчину того же возраста. Они просили меня временно не обнародовать это сугубо интимное событие. Вероятно, твоя мать лично собиралась поделиться с тобой своим нежданным успехом. Думаешь, она простого мужика срубила? Хренушки! У бати баб было — вагон и маленькая тележка! А он вот к твоей, всем сердцем… Правда, Катя! Я его знаю… Батя у меня в женщинах прекрасно разбирается и на какую-нибудь стандартную и внимания бы не обратил. Она ж у тебя потрясная тетка! И потом, я бы только порадовалась на твоем месте… А если это — любовь?

— Любовь?! — завизжала она. — Старая лошадь! И старый козел!

— А за козла и схлопотать можешь, Рагозина! — предупредила я. — Ты меня знаешь, за мной не заржавеет!

— Это все ты… Ты же все под себя гребешь, Корноухова! Думаешь, я забыла, как ты у меня в изоляторе лагерном все отбирала и жрала? А как книгу украла? А в вазу мамину уцепилась когтями! Думаешь, я не знаю, сколько она в действительности стоит? Для тебя же всю жизнь главное — кусок пожирнее рвануть! Вся в своего Никанорыча, который моделями торгует! Два сапога — пара! Как вы меня со своим папочкой нагрели! А я-то не понимала, с чего это ты такую сердечность изображаешь! Ну прямо ангел милосердия! Армия спасения, да и только! А сами не ко мне — к ней подбирались… Кому твой пенек трухлявый нужен? Нашли идиотку твоего солдафона обстирывать, щами кормить и хвостом вилять! Да еще в деревне! «Нам здесь хорошо, Катя!» Им там хорошо, а?! — Она захохотала.

Я с громадным облегчением поняла, что переломить мать Катерине не удалось. Но палку она все-таки перегнула. Есть вещи, которые не прощаются. Я встала, влепила ей плюху, так что она, не удержавшись на ногах, осела на пол и закрыла лицо руками.

— Не смей так о собственной матери, поганка бледная… И вообще, больше тут не смей от всего нос воротить! То ей не это, это не то! Сколько я тебе должна за работу? Считай! Каждый день считай!

Она медленно встала, посмотрела на меня изумленно. На щеке красным оттиском отпечаталась моя лапа.

— Ты… Ты… Меня еще никто ни разу в жизни не бил! — пролепетала она шепотом.

— Значит, еще будут. Привыкай, Рагозина!

— Ты меня еще узнаешь, — помолчав, очень тихо сказала она. — Я ничего не забываю…

— Ладно! Кино кончается, Кэт, — засмеялась я. — Начинаются суровые будни… Ты же тут только игралась в такую работящую! Как в куклы. Потому что знала, что за тобой мать. И накормит, и любого за тебя загрызет, как тигрица. Только ты про кое-что забываешь, не учитываешь новых факторов. У тебя же теперь есть я. Так что если прижмет, не стесняйся… Мы же теперь не чужие. Родственницы, можно сказать! А если они нам еще и братика на старости лет сварганят или сестричку, вот это будет радость! Верно?

Я, конечно, тоже перегибала, но удержаться не могла.

— Так на сколько ты там наработала, ударница прилавка?

Она как-то неожиданно успокоилась, взяла карандаш и бумагу, стала быстро считать, выписывая колонки цифр.

— Вот, — протянула она листок. — За семьдесят один рабочий день. Выходных практически не было.

— А чего ты мне это под нос суешь? Вон казна, бери и отсчитывай.

Она открыла ящик, взяла то, что ей причиталось, и сказала:

— Проверь.

— Зачем? Я тебе верю.

Она хотела уйти, но я остановила:

— Насвинячила — прибери!

С трудом сдерживаясь, Рагозина схватила совок и веник, смела осколки пластинок, бросила их в мусорный бак в углу. Подняла свой чемоданчик, проигрыватель и обратилась к Гришке:

— Ты смотри, песик, чтобы она тебя не укусила. Долго лечить придется! Она же бешеная!

И выскочила.

Оставила, значит, последнее слово за собой. Я поняла, что ее никогда больше не будет в моей обожаемой лавке, и мне захотелось петь. Здесь снова все было мое. И не надо никого терпеть рядом.

День складывался на редкость удачно. Я решила рискнуть и быть с Гришкой дома засветло. По моим оперативным данным, ростовские родичи Терлецкого сдали кому-то квартиру и собирались уезжать в Ростов.

Подъезд был загроможден чьей-то мебелью, которую поднимали в лифте до восьмого этажа. Видимо, въезжали новые жильцы. Терлецкие уже отбыли. Дворничиха сказала, что урну с прахом Ильи они забрали с собой и похоронят там, в Ростове.

Теперь нам с Гришкой бояться больше нечего. К тому же, раз отца нету, значит, это полностью мой дом, я здесь, как и в лавке, наконец-то полная хозяйка и могу делать, что вздумается. Мне стало до отчаянности легко и весело, и я заорала во все горло: «Свободны, свободны, наконец-то свободны! Мы не рабы, Гришка! Рабы не мы!» И никто на меня даже не цыкнул, чтобы заткнулась. Это было так невероятно, что я решила это дело немедленно отпраздновать и устроить персональный праздник жизни. В общем, мне, как всегда, шлея под хвост попала.