Товарищ генерал

Шпаго выложил на стол из полевой сумки груду писем, написанных мелкими острыми буквами, похожими на церковную ограду.

— Это письма к убитым немцам! — сказал он. — Давайте посмотрим. Вы переводите, а я буду отмечать нужное…

Володя начал переводить. Шпаго слушал. Володя, переводя, не мог отделаться от мысли, что те, кому адресованы эти письма, убиты.

"Дорогой Карл! Наконец я получила с большой радостью письмо от тебя. Как это отрадно, что ты себя хорошо чувствуешь. Надеюсь, мой Карл, что теперь ты тоже себя хорошо чувствуешь и что в дальнейшем это будет так же. С тобою ничего не должно случиться, мой дорогой Карл! Когда ты вернешься, будет уже зима, и мы уютно устроимся. Я надеюсь, что ты получишь отпуск, как только мы покончим с Россией. Дорогой Карл, ты спрашиваешь, буду ли я тебя так долго ждать? Но до зимы — это ведь не так долго. Будь здоров, Карл! Приветствую и целую тебя, твоя Лиэхен".

"Мой дорогой, хороший Фредди!

Я получила сегодня письмо от тебя. Тебя снова послали. Было бы уж это концом. Ты в само~м деле думаешь, что это только до осени? Но ты всегда такой оптимист. Ты пишешь, что имеешь для меня темно-красную материю. Я полна нетерпения.

Но, Фредди, если бы ты наконец был здесь! Мы могли бы тогда установить день свадьбы. Я уже все имею. С Францем я подожду, пока" ты приедешь. Тогда я это быстро сделаю. Я только озабочена ботинками. Карточку я уже получила, но только на туфли на деревянных подметках. Здесь нет ничего белого на высоких каблуках.

Фредди, ты не должен себе ломать голову о том, что ты некрасив. Это все еще не самое плохое. Для мужчин внешний вид не так важен. Главное — это, чтобы я наконец стала твоей маленькой женой.

Если бы это время уже настало! Приветствую тебя сердечно и целую тебя тысячу раз,

твоя Эмма".

"Дорогой Клаус!

Только что получила твое письмо. Меня очень радует, что ты жив и здоров.

Вчера была в кино, там было много солдат, которые смеялись со своими девушками, а я шла одиноко в пустой дом. Нельзя выдержать! Наш скот в порядке, и обе лошади тоже. Я снова порезала себе палец и не могу доить коров. Сегодня была у отца. Понесла ему цыплят и получила в обмен гусей. Думаю, что обмен неплох. Ну, мой дорогой, — я кончаю. Желаю тебе всего хорошего, в особенности здоровья. Все другое мы должны предоставить тому, который тебя скоро вернет домой. С тысячей поцелуев,

твоя Альме".

После того как письма были прочитаны, Шпаго попросил несколько строк отчеркнуть и перевести. То, что он просил перевести, касалось сроков войны, как их представляли себе немцы в тылу.

Но Володя не мог не воспринимать письма в целом. По мере того как он читал и переводил, ему открылся односложный мир чувств, резко отличающийся от душевного склада советских людей.

— Господи! — вздохнула старуха. — До чего душа низведена!

Она и ее Карлик, и больше ничего!

Фашизм представился Володе с новой стороны — таким, каким он был у себя в Германии. Какое-то еще не совсем осознанное ощущение, что то, что сделали фашисты с немецким народом, так же ужасно, как и то, что они делали ъ чужих странах, охватило Володю.

"Да, это не менее ужасно, — сказал он себе, — потому что… — он остановился, подыскивая слова, — потому что… у немцев отняли душу!.. Страдания сотен тысяч людей их не тревожат… Одно только у них на уме: он и она!"

— Ну, давай, корреспондент, заканчивай! Поедешь с нами! — заторопил Шпаго. — Да, вот еще, — сказал он, передавая Володе смятый блокнот. — Это записная книжка Карташова. Надо написать о нем в газету!

Володя, быстро проглядев блокнот, бережно положил его в планшет.

Возле хаты уже стояли машина командующего и вездеход Климова. В вездеходе сидел обер-лейтенант, опасливо оглядываясь по сторонам.

— Садись с ним, а я с шофером! — сказал Шпаго.

Когда вездеход тронулся, Шпаго некоторое время молчал, потом, не оборачиваясь, сказал Володе:

— Спроси у него, как ему понравилась Украина. А то как-то неприлично ехать и молчать!

Обер-лейтенант сказал, что Украина ему очень понравилась.

Он уже оолюбовал себе одно чудное местечко на берегу Буга.

Обер-лейтенант глубоко вздохнул:

— И… такое несчастье!..

— Ну-ну, пусть не расстраивается! — утешил Шпаго. — Спроси, какое село. Как называется.

Обер-лейтенант назвал село.

— Мое родное село! — вспыхнул Шпаго. — Хорошо, что я не сижу рядом с ним.

— Капитан чем-то недоволен? — с тревогой в голосе спросил обер-лейтенант,

— Да! Немножко! — объяснил Володя. — Он удивлен, что вы без его приглашения решили расположиться в его селе, как у себя дома!

Обер-лейтенант опасливо поглядел на спину капитана и заговорил в тоне философской покорности:

— Да, конечно… Но теперь вы видите, что я наказан… Я получил плохую отметку за незнание обычаев этих мест…

— А вдруг победит Гитлер? — шутливо сказал Шпаго. — Тогда не только дом, но и все наше село будет принадлежать обер-лейтенанту. Это надо учесть. Спроси, даст ли он мне работу, если приду к нему наниматься?

— Капитан говорит, что судьба этой войны еще не известна.

И если хозяином в селе окажетесь вы… то вы оцените его сегодняшнюю деликатность? Не правда ли? — перевел Володя.

— О да! — оживился обер-лейтенант. — Капитан судит здраво.

Умный человек во всех случаях должен извлекать пользу для себя и для своей семьи. У капитана есть дети?

— Двое!

— Это хорошо! — Обер-лейтенант задумался и, тяжело вздохнув, сказал:-Да, господа, культивировать этот край будет нелегко.

Для капитана найдется работа. Будем надеяться, что война долго не продлится. Уровень германской техники таков, что война не затянется. Все будет хорошо, господа! Я немного устал от пережитого сегодня. Но теперь я вижу, что люди есть люди, всегда можно сговориться!..

Обер-лейтенант зевнул, умолк, и вскоре послышался его нервный, вздрагивающий храп. Володя перевел последние слова оберлейтенанта, когда тот уже спал. Шпаго покачал головой и недоуменно пожал плечами.

— Черт знает, откуда только все это берется? Неужели все это на самом деле, а не представление в театре? Как ты думаешь, шутил он или всерьез?

— Видимо, всерьез! — сказал Володя.

— Я тоже так думаю. Вроде человек, а на поверку выходит, что и нет!

И, запахнувшись в бурку, капитан умолк, отдавшись каким-то своим мыслям.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Отдельный легкий артиллерийский дивизион, который, по словам Шикова, направлялся в 30-ю дивизию, на самом деле был придан 136-й дивизии.

Это была та самая дивизия, где Харитонов до войны был начальником штаба и которую так неожиданно для него направил к нему командующий фронтом. В этой дивизии Харитонов знал людей. Они его понимали, и он понимал, что можно поручить любому из них. Дивизией командовал боевой полковник Василенко.