Товарищ генерал

Но в комнату вошли. Образовалась очередь. Писарь, вытянув шею, усиленно задвигал локтями. Выписав наряд Шикову, он, не поднимая глаз, отчужденно протянул бумагу.

Приехав в редакцию армейской газеты, Володя Ильин принялся писать очерк о Карташове. Записная книжка Карташова помогла ему еще глубже понять внутренний мир комсорга. Вот что писал Карташов накануне боя запасного полка с немецкими танками в ту памятную ночь:

"15 октября. Отряд наш получил задачу. Нас будет поддерживать артиллерийский дивизион. Не могу не думать о том, как развернется бой. Что, если, несмотря на огонь пушек, танки попытаются перемахнуть через нас и раздавить артиллеристов?

В этот исход я не хочу верить. И так как я не хочу этого исхода, то нахожу множество возражений против него. Главное-то, что здесь я, Сергей Карташов, со своими ребятами. Здесь им не пройти!

Я мысленно перебираю в памяти моих комсомольцев и как бы примеряю каждого к — предстоящему им испытанию. Выстоят ли они? Кто в последний момент дрогнет, растеряется, замешкается?

Не нахожу таких. Все они, с их достоинствами и недостатками, хорошие ребята. Я вынужден скрывать это от них, чтобы не зазнавались. Как много в них еще ребяческого! Они стесняются читать вслух письма матерей, если в этих письмах сквозит нежность и тревога за их участь. Они бравируют своей грубостью, когда заходит речь о том, чего они всего больше стесняются. Любя товарища, они подтрунивают над ним. Я вспоминаю фотографии, которые они хранят рядом с комсомольскими билетами и иногда подолгу рассматривают. С этих фотографий внимательно глядят лица матерей и девушек.

Я твердо решил идти на таран, если не удастся остановить танки. Этим я:

1. Не допущу танки к переправе.

2. Сберегу артиллеристов, которые, не имея приказа, решили нас поддержать.

3. Сберегу пушки, которые нужны там, куда они направлялись.

4. Сберегу многих наших бойцов.

Неужели все это могу сделать я один? Дух захватывает при мысли: какая сила заключена в одном человеке!

Я спрашиваю себя: вправе ли я сам распорядиться ценностью, которая не мне одному принадлежит, то есть своей жизнью?

Беспокоюсь, выдержит ли мать?

Мама, знай, что я не из лихости, не из тщеславия… Бывает, что нельзя иначе. Я буду рад, если не понадобится моя жизнь. Скорей всего, как только увидят, что у нас пушки, то и дадут ходу назад!.."

Всю ночь просидев над очерком, Володя исписал целую тетрадь и утром отправился в редакцию.

Секретарь редакции, высокий худощавый молодой человеЧ, то и дело оправлявший туго подпоясанную гимнастерку, прохаживался по комнате, время от времени подходил к столу, и что-то наносил на большой лист бумаги.

Машинистка объяснила, что он занят разметкой номера. Володя с любопытством наблюдал жизнь редакции. Он видел, как приходили и уходили сотрудники, держа в р/ках листы грубой рулонной бумаги, исписанные различными почерками. Машинистка брала листы и первым делом поглядывала в верхний угол листа. Если в углу не было надписи, она возвращала рукопись:

— Без визы не возьму!

Она казалась очень важной: перед ней заискивали, каждый старался подчеркнуть срочность своего материала. Но машинистка была непреклонна.

Секретарь редакции между тем кончил свою разметку.

— У вас что? — спросил он, снова обтянув уже и без того плотно облегавшую его гимнастерку.

Володя кратко изложил тему очерка.

— Очень хорошо! — сказал секретарь. — Такой материал нужен.

Володя вынул из планшета общую тетрадь и подал секретарю.

Тот пробежал глазами несколько страниц.

— Очень много воды! — наставительно сказал он, возвращая тетрадь. Нужно короче! Главное — боевой эпизод, а психология — потом, когда-нибудь после войны…

Володя весь вечер снова просидел над очерком. Написать так, как требовал секретарь, он не мог, и эго удручало его. Получалось сухо, пропадал живой образ Карташова.

Хотелось написать так, как было: не только боевой эпизод но и то, что предшествовало подвигу, — мысли и чувства Карташова перед боем, его внешность, и то, как он сушил обмундирование, как угощал Володю домашними коржиками, и эпизод с Горелкиным, разговор с Синельниковым, комсомольское собрание, выступления Синельникова и Горелкина, странички из дневника… Все это казалось Володе существенно важным для объяснения подвига Карташова.

"Но может быть, действительно все это не нужно теперь? Об этом-после войны! А сейчас только боевой эпизод, как требует секретарь?" — думал Володя.

Он взял газету и несколько раз перечитал одну и ту же корреспонденцию.

Утром снова пришел в редакцию. Секретарь прочел,

— Ну, это похоже на дело! — обтягивая гимнастерку, сказал он и принялся черкать написанное.

Володя был и рад и огорчен, когда прочитал свой очерк после правки. Было такое ощущение, будто он, Володя Ильин, чем-то провинился перед Карташовым. Будто вместе с этим секретарем редакции, ежеминутно разглаживающим свою гимнастерку, он сгладил, стер живую душу Карташова.

"Нет, нет, я не могу этого допустить!" — мысленно воскликнул Володи.

В комнате произошло движение.

Секретарь и машинистка встали. В дверях показался высокий пожилой человек с четырьмя прямоугольниками на петлицах.

— Редактор! — успел шепнуть Володе секретарь.

Володя тоже поднялся со своего места.

— Товарищ полковой комиссар! — сказал секретарь. — Это Ильин, я вам докладывал. Материал готов. Хочу дать на третьей полосе на две колонки…

— Давайте на первой! — сказал редактор.

Неожиданно в соседней комнате позвонил телефон. Редактор отлучился.

— Полковой комиссар Криницкий! — послышался оттуда его голос. Подлесков? К нам? Ждем!

Он возвратился с таким видом, словно что-то хотел вспомнить.

Когда Володя ушел, секретарь обратился к редактору:

— Товарищ полковой комиссар, может быть, на эту тему попросить написать Подлескова?

— На какую?

— Да вот о Карташове!

— Напишет ли он? — усомнился редактор.

— Подлесков? — удивился секретарь. — Ручаюсь!

Вернувшись к себе, Володя несколько раз перечитал очерк в первоначальном виде, и чем больше читал, тем труднее было ему разобраться, хорошо или плохо было то, что он написал.

Очерк казался Володе лучше потому, что он видел в своем воображении живого Карташова, и ему казалось, что все читающие очерк так же представляют его себе. Вот почему Володя не придавал значения деталям.

Он услышал разговор в сенях, В хату вошел невысокий сухощавый человек в новой офицерской шинели, в фуражке с малиновым околышем, какую носят офицеры в тылу, в сопровождении начхоза редакции. Обращаясь к Володе, начхоз сказал: