Товарищ генерал

Командующий посмотрел на часы и покачал головой.

Шпаго, чувствуя заминку, вышел, и вскоре появилась Езфросинья Митрофановна.

— Да как же это?.. Да не пущу вас никуда!..

— Евфросинья Митрофановна! — извиняющимся тоном начал командующий фронтом. — Обещаю в следующий раз откушать все, что прикажете. А сейчас… Нам надо еще делом заняться… Мы еще обеда вашего не заработали…

— Нет уж, вы нас не обижайте… Уж теперь видно, что отобьемся… по всему чувствуется… До нас-то уже немец не дойдет!

А вы говорите-не заработали', Нет, вы у нас теперь заработали!..

— Ну, так и быть! — сдался командующий фронтом. — Расстроили вы все мои планы, Евфросинья Митрофановна.

Весть о присвоении дивизии Карапетяна почетного звания гвардейской быстро облетела все полки.

Дивизия, отведенная с Коротоякского плацдарма, расположилась в знаменитом Хреновском бору, невдалеке от Шилова леса, где двести с лишним лет назад Петр Великий заготовлял мачты для своего Азовского флота. Величественные, в несколько обхватов дубы, иссеченные грозами, встречали воинов, выдержавших не менее жестокие бури.

В лесу раздавались песни, смех, шутки. Все находились в том особом состоянии, когда каждый радуется покою, а воображение еще продолжает жить прошлым.

У одного шалаша расположилась группа разведчиков.

— Нет, что ни говори, ребята, а разведчик на войне-первый человек! приосанясь, размышляет вслух наш старый знакомый, сержант Синельников. Больше всех знаешь. Раньше всех сидишь.

В обороне припухаешь, а в разведке-веселое дело! Каждый раз новое задание. Каждую тропинку, каждый дот, каждую лощину знаешь. В обороне можно век прожить и немца не увидеть. Осколком тяжело ранят или убьют. Отвоевался. А в разведке ты живешь и жив будешь. Почему? Сплочение. Если на Алиева напали, разве я могу его оставить? Палец от руки не оторвать. Так и у нас!

— Расскажи, Алиев, за что вас командир взвода ругал.

— За что? Пошли в поиск. Честно потрудились, а не принесли данных. Он обругал. Ребята обиделись. А я им сказал: "Ребята, он нас, конечно, обидел недоверием. Думает, обманываем. Но от нас требуют данных. А их нет. Данные нужны Родине. Попросим его нас снова послать, опять пойдем, достанем "языка"!.. Пошли, достали! — рассказывает Алиев.

Недалеко от разведчиков в лощине расположились артиллеристы.

Из медсанбата с перевязанной рукой пришел батареец Муканов. Все помнят: стреляли прямой наводкой, вдруг артналет. Снаряды рвутся возле пушек. Кинулись в укрытия. Когда артобстрел прекратился, Муканов сказал: "Ребята, вылазьте, а то немцы заберут пушки!" Сам вылез, посмотрел, видит-немецкая пехота перебегает. Ничего не сказал товарищам, что немцы близко, кричит:

"Ну чего сидите? Я же стою-и ничего!" Вдруг пуля обожгла руку. Он не растерялся: "Глядите, я же стою-и ничего. И вы вылазьте!" Вылезли. Отстояли пушки.

На пеньке сидит майор, председатель парткомиссии. Принимают в партию отличившихся бойцов.

— Да ты не волнуйся, — говорят Хабибулину, — Спокойно отвечай на вопросы. Не руби сплеча!

— Да я это сам сознаю, а не могу с собой совладать! — смущенно отвечает Хабибулин.

У коновязи жуют овес кони, а у повозок расхаживают занятые каждый своим делом ездовые. Среди них старший сержант Ступышев. После второго ранения он из пулеметчиков стал старшиной транспортной роты. Он читает письмо.

"Письмо жены твоей Кпаши. Здравствуй, Митя! Во-первых, сообщаю тебе, что я в настоящее время живу на свете. Настенька жива. Мать хворает. Хотели забрать в Германию, паразиты, а я не пошла, хотя и угрожали, говоря, что кто не пойдет на комиссию, то будут привлекать как партизан. В Тарапкине ходили по квартирам, выгоняли, а у нас нет, и так я осталась. Мы с Настенькой месяца гри сидели у нас под замком, скрывались от бандитов и так отвалялись. Твоя одежда вся целая. Сейчас работаю на шахте. Митя, у нас фашисты сожгли дворец, ремесленное училище, столовку, баню, побили много людей и покидали в шурф. Когда достали их из шурфа, — тяжело было переживать. Митя, была счастлива получить от тебя весточку. Пиши чаще. Я очень соскучилась за тобой.

Мне почему-то кажется, что мы с тобой больше не увидимся. Но, может, как-нибудь выгоните фашистов и снова заживем. Ну, а пока до свидания. Целую крепко и желаю успеха. Пиши поскорей.

Может, что написала не так, то извини!

Твоя жена Клаша".

И ВДРУГ во все эти разговоры, думы, дела ворвалась весть, что их честный солдатский труд отмечен правительством и с этого дня они все-гвардейцы.

В назначенный час полки выстроились на большой поляне.

Оркестр исполнил гимн,

На украшенную кумачом трибуну взошел командующий фронтом, за ним Харитонов и еще несколько офицеров, и среди них был человек в гражданской одежде, с непокрытой головой, и все подумали: кто же это такой? А когда предоставил ему слово командующий фронтом, то все узнали, что это венгерский коммунист.

— Товарищи! — сказал он. — главные советские гвардейцы! Вы идете в первых рядах борцов с германским фашизмом. Война, которую вы ведете, есть война справедливая. На вас устремлены взоры, к вам привлечены сердца трудящихся всего мира. Я венгр и говорю вам: мы, венгерские антифашисты, разъясняем и будем разъяснять обманутым венгерским солдатам преступные цели войны, которую развязал Гитлер.

На трибуне появилось закрытое чехлом знамя. Командующий фронтом снял чехол, и шелковое полотнище рвануло ветром.

Командующий вручил знамя Карапетяну. Комдив прикоснулся губами к алому шелку.

В торжественной тишине знамя, колеблемое ветром, плыло над поляной.

Послышались слова команды, и войска приготовились к параду.

Командующий и Харитонов прошли вдоль строя, останавливаясь возле каждого подразделения и приветствуя героев Коротояка.

Закончив обход частей, командующий фронтом снова поднялся на трибуну, и начался торжественный марш.

После парада во всех подразделениях был дан праздничный гвардейский обед. Радостные голоса, тосты, крики «ура» долго не умолкали.

Песни, пляски длились до позднего вечера.

В армию Харитонова из госпиталей стекались воины, временно выведенные из строя в боях под Ростовом и Славянском, Из писем товарищей они узнавали, где находится Харитонов, и, залечив раны, направлялись к нему. Так прибыл сюда Васильчук. Во время коротоякских боев он получил новую санитарную машину и перевез на ней немало раненых бойцов и офицеров дивизии Карапетяна, а теперь, сидя за праздничным столом медико-санитарного батальона, захмелел и только начал было рассказывать своим новым друзьям, как туго приходилось ему, когда он ездил с фельдшерицей, которая пыталась превратить его в мартышку, и как он наконец избавился от нее, как вдруг показалась Люся.

Васильчук от удивления онемел и, не доев свой ужин, вышел из-за стола. Люся, заметив, какое впечатление она произвела своим внезапным появлением на старого знакомого, сделала первый шаг к примирению. Со свойственной ей живостью и лукавством она старалась расположить к себе это упрямое сердце, и оно уже как бы оттаяло.

Вскоре они снова поссорились.

Васильчук и Люся опять оказались на одной машине. И, когда поехали в эвакогоспиталь, водитель внезапно обнаружил пропажу запасного колеса. Он сильно переживал эту утрату и возмущался беспечным, как ему казалось, отношением Люси к его горю.