Тойво

– Было ещё и пиво??

– О-о Ты совсем ничего не помнишь? Джин тоже быстро закончился и сеньор сосед сбегал за кредитом к кому-то на другом этаже. Кредитом оказались несколько банок пива. А ведь ты тем временем раскрылся мне полностью. Как на детекторе лжи. Есть такая еврейская поговорка «Вошло вино, вышла тайна».

– Мне стоит краснеть за сказанное? Или за сделанное?

– Ничуть, ты был молодцом и высказал всё, что думаешь о букморфинге, Бузеке-Геббельсе и ещё о каком-то пограничнике тут я тебя не совсем понял. Но это неважно. Понимаешь, мне потребуется твоя помощь. Со мной тут, в Париже есть несколько соратников-соотечественников. Ну, из Израиля. Однако дело, которое мы хотим провернуть, требует соучастия кого-то внутри университета. Посмотри, что раздобыли мои друзья.

Дейв запустил видеофайл на своём смартфоне, и протянул в сторону Тойво, чуть отведя экран в сторону от случайной публики в закусочной. Видео было снято тайком. На нём какие-то люди неопрятной наружности стояли у большого грохочущего станка. Затем открылся поддон, и люди унесли выгрузили что-то похожее на сено. Затем открыли верхнюю крышку и стали загружать туда из коробок книги? Тойво вздрогнул.

– Барселонская библиотека?

– Нет, это пришло из университета Инсбрука. Русская литература, которую так же разделили на новое и повторное. Новое оставили у нас в Сорбонне, а вот куда отвезли остальное мы смогли отследить. Это Иври-Сюр-Сен, пригород Парижа.

– Евреи-На-Сене? Съязвил Тойво, с похмелья он становился грубоват и саркастичен.

– Не поверишь, мы с ребятами тоже сперва так подумали. Но оказалось, что городок назван в честь какого-то древнего галльского племени. А сегодня Иври-Сюр-Сен специализируется на переработке мусора. Привезённые из Инсбрука книги прямиком отправили в измельчитель бумаги. Заметь, как практично. Не сожгли в духе Рэя Бредбери, а по-современному пустили на переработку.

Видео закончилось, Дейв замолчал и отвернулся в окно, дав время на осмысление ситуации. Тойво был ошарашен. С минуту он молчал, понимая, что и его книги из Барселоны тоже превратились в туалетную бумагу. И лишь потом его мысль засуетилась.

– Вы сдали эту улику в полицию? В Интерпол? Эганбюри знает об этом? Знает, что вы знаете? Кто вовлечен в происходящее?

– Воу-воу! Не спеши. Ты мыслишь как всякий добропорядочный европеец. Как интеллигент, столкнувшийся с произволом. Или как у нас говорили, с беспределом. Намекну тебе, что стандартные подходы здесь не сработают. Нужна более обширная доказательная база. Это даже если идти привычным законопослушным путём. Что по нашим оценкам бесперспективно, хотя копить улики мы продолжим. С волками жить по-волчьи выть. Не сталкивался с такой поговоркой? Нет? Но об этом позже, а пока нам нужна упомянутая доказательная база. Как ни странно, проследить путь до Иври-Сюр-Сена оказалось проще, чем проникнуть на место хранения выживших книг внутри самой Новой Сорбонны. Мы знаем только, что из Инсбрука общая партия была доставлена университетским микроавтобусом, но не в сам университет, а почему-то на склад торгово-логистической компании в соседнем квартале. Я, признаться, оплошал, когда напрямую сунулся через контрольный пункт с нашим стандартным бейджиком сотрудника университета. Дескать, я за книгами. Это не сработало и более того, навело охрану на подозрения относительно моих истинных целей. Видимо, такие как мы там оказаться не должны. Они стали выяснять что-то и куда-то звонить. И я едва успел свести всё к недоразумению.

– Они звонили Эганбюри? Он теперь в курсе, что ты чего-то вынюхиваешь?

– Вроде бы нет. Кстати, я едва не столкнулся с ним, когда уходил оттуда. Он однозначно приехал ознакомиться с инсбрукской посылкой. Мы продолжили наблюдение, и той же ночью со склада выехал этот же микроавтобус в направлении Иври-Сюр-Сена. Он отвёз повторяющиеся книги, которые отсеял Эганбюри. А вот что происходит внутри склада, каковы масштабы собранной коллекции и почему они не хранятся в основной библиотеке мы так и не знаем. Охрана у этого здания гораздо серьёзнее, чем того требуют интересы частного бизнеса.

– И тут, кажется, ты собираешься попросить меня о чём-то?

– Верно. У нас нет своих людей внутри Сорбонны. По сути, я один засланный агент. Но моё лицо уже знакомо охране склада. Их там, за пультом видеонаблюдения, обычно двое. Однако один из них, старик, сидит на месте ежедневно. Меняются только напарники. Взять нахрапом не получилось, и теперь нужен план «Б», с твоим участием. План аккуратный, неспешный, продуманный. В вашей группе методистом работает Инес Кювье. Она имеет доступ внутрь склада. Её можно как-то использовать.

Тойво не понравилась идея с Инес. Подставлять девушку не хотелось. А вот у него самого снова разгорелся азарт, схожий с тем, что случился с ним на пограничном контроле в поезде.

– Я полагаю, всё проще, чем ты думаешь. Не хочется говорить, что я круче всей израильской разведки, но попасть на склад и сфотографировать условия хранения русских книг, их количество и картотеку мне вполне по силам.

– Нет, Тойво. Ты не понял. Фотографии не нужны. Мы должны похитить всю русскую библиотеку.

***

6.

Вадим Лушников облегчённо вздохнул, получив подтверждение из типографии, что номер газеты успешно отправлен в печать. Хотя был четверг, для него это означало конец ещё одной недели. Он уже привык ещё со времён России, что главные редакторы живут не обычными отрезками времени, а от выпуска к выпуску. Сдал номер в срок расслабься, начинаем по новой. Его газета «Утренний курьер» выходила еженедельно по пятницам. Выходила в бумажном виде, при том что печатная пресса в основном уже вымерла. Он, конечно, тоже в своё время завёл интернет-приложение, и всё шло к тому, что от бумаги придётся отказаться. Однако после гибели исторической родины многие его читатели и друзья-соотечественники стали просить, чтобы единственная русскоязычная газета Кипра сохранилась в классическом бумажном виде. Этакая духовная скрепа, пахнущая типографской краской. Забавно, но за такое проявление ностальгии потребители согласились платить дороже.

Это позволило и обеспечить рентабельность печати, и усилить редакцию. Толковых журналистов на острове катастрофически не хватало. Молодёжи не было вообще и в его редакции работали в основном возрастные соотечественники. С ними работать тяжело. Зарплату опытным нужно платить большую, а редакционную политику проталкивать с трудом. Они великовозрастные зазнайки со своим мнением, и править их тексты приходится в спорах.

Вот и сейчас они чуть не опоздали со сдачей в типографию, потому что Лушников целый день спорил с Ковязиным как подавать главную тему номера. Ковязин, который в прошлой жизни был заштатным телерепортёром где-то в Астрахани или Архангельске и эмигрировал как истинный либерал прочь от российской цензуры, подавал гибель Антониса Демескоса чуть ли не с сарказмом. «Жил-был такой-то сынок олигарха, наследовал бизнес, порвал связи с соотечественниками и был наказан самим богом». Демескос погиб на горе Олимпос. Раньше это был не очень популярный горнолыжный курорт для редких любителей, теперь же, ядерная зима пошла ему на пользу, и самая высокая точка Кипра стала и самой снежной. На горе построили новые подъёмники, но такие как Демескос катались по индивидуальным трассам используя личные снегоходы, а то и вертолёты. При очередном подъёме вертушка Демескоса потеряла управление и рухнула на оголённый скальный участок. Лётчик и элитный пассажир погибли сразу.

Лушников знал покойника шапочно, но всё равно считал его одним из достойных сыновей своего народа. Компании его отца раньше рекламировались в «Утреннем курьере». И уже поэтому издание должно осветить смерть Демескоса с почтением. Русских на Кипре осталось не так много. Успешных русских и того меньше.

По крайней мере, выбранный журналистом Ковязиным заголовок для передовицы был грубоват – «Падение с Олимпа». Конечно, как журналист Ковязин попал в точку. Действительно падение было с Олимпа. Но контекст, который читался в статье намекал на другое, зазнался оторвался взлетел высоко упал насмерть. То, что название статьи получилось с подтекстом, опять же, нравилось главреду Лушникову. Но не в этом случае, поймите же, Ковязин, это не патриотично, давайте назовём наш некролог, например «Предпоследний русский». Ковязин вскипал и кричал, что какого чёрта Демескос должен быть предпоследним, да ещё и русским? И Лушников убеждал его, что в таком названии тоже скрыт подтекст, но уже политически правильный. Дескать, читатели поймут, что последние русские это как раз все они, все мы. И нужно беречь друг друга, невзирая на личные неприязни.

«Предпоследний русский» всё же категорически не устраивал Ковязина. Сошлись на компромиссном, а потому не таком ярком заголовке «Гибель на Олимпе». Плюс кое-что поправили в самом тексте статьи-некролога. Ковязин ушёл внутренне обиженный, главред чутко фиксировал такие вещи. Они были ровесниками, но не становились друзьями. В работе Лушников придерживался правила не заводить друзей. Ковязин, кстати, тоже не стремился к сближению, что впрочем, не мешало им ходить по пятницам на волейбол в спортзал другого соотечественника, бывшего знаменитого теннисиста.