Тоже Эйнштейн
Шрифт:
Бросив щетку в ведро, я вытерла руки о фартук, надетый поверх домашнего платья в цветочек, и со всех ног помчалась вниз по лестнице. После рождения Лизерль я потеряла в быстроте и подвижности. По словам акушерки, роды повредили моим бедрам, и этот вред был, скорее всего, неустраним, однако я научилась к этому приспосабливаться. В конце концов, я никогда не была особенно проворной. На лестнице у меня закружилась голова. Наверное, я слишком быстро встала, да еще в августовскую жару.
За восемь месяцев, прошедших со дня нашей свадьбы, я пустила в ход все навыки, полученные от мамы за время нашей с ней жизни в Шпиле. Все мои дни заполняла готовка, уборка, походы за продуктами и починка белья — работа, от которой папа стремился оградить меня, приучая к интеллектуальной жизни. Я стала воплощением старой сербской пословицы:
К счастью, по вечерам у меня хватало работы и для ума. После ужина, а иногда и во время ужина приезжали Конрад и Морис, и у нас собиралась вся самопровозглашенная «Академия Олимпия». Я, как почетный член, сидела в сторонке, вязала, слушала и только изредка, преодолев природную сдержанность, вступала в разговор. Зато когда «Академия Олимпия» расходилась, я наконец оживала по-настоящему. Вернувшись к нашей общей страсти и к моему тайному стремлению — открыть, где в языке математики и науки прячутся тайны Бога, — мы с Альбертом исследовали природу света, существование атомов и, главное, понятие относительности. В такие минуты, поздно вечером, сидя за кухонным столом с чашкой кофе в руке, я, несмотря на все свои сомнения и страдания, готова была снова влюбиться в Альберта. Он обещал, что не позволит мне бросить науку, и исполнил свое обещание. «Вместе мы раскроем тайны Вселенной», — говорил он, и я ему верила.
О Лизерль я не забывала ни на минуту и время от времени заговаривала о ней. Альберт никогда сам не начинал такие разговоры. Он спокойно слушал, когда я пересказывала ему мамины письма, но всегда менял тему, когда я заводила речь о том, чтобы привезти Лизерль в Берн, а если я решалась прямо спросить, когда же можно будет ее забрать, буркал: «Позже». И только качал головой на все придуманные мною объяснения существования Лизерль — дочь кузины, приемный ребенок…
И все же я не теряла надежды. В последнем письме я просила маму сделать парадный портрет Лизерль и прислать его нам. Я была уверена: если Альберт увидит свою красавицу-дочь, он не сможет устоять перед моими мольбами о том, чтобы Лизерль жила с нами. Мы, конечно, сумеем придумать какую-нибудь отговорку, которая устроит и швейцарские власти, и всех любопытных приятелей. Я молилась, чтобы в этом письме оказалась фотография.
В почтовом ящике лежал один-единственный конверт, и я взяла его в руки. По почерку я поняла, что письмо от мамы, но в таком тонком конверте не могло быть фотографии, которую я надеялась получить. Я поднялась наверх, в нашу крошечную гостиную. Когда я уселась на диван цвета охры, от подушек поднялась пыль. Как я ни старалась, мне не удавалось избавиться от следов обитания прежних жильцов.
Дорогая Мица,
к сожалению, у меня для тебя очень плохие новости. В деревне опять свирепствует скарлатина. Как мы ни старались уберечь Лизерль, она заразилась. Красная сыпь уже появилась у нее на лице и шее и начала распространяться по тельцу. У нее очень сильный жар, и холодные ванны не помогают. Это, конечно, тревожит нас больше всего. Врач осмотрел ее и сказал, что сделать ничего нельзя, остается только положиться на природу. И молиться.
Мы ухаживаем за ней как можем, но ей очень плохо, и она скучает по тебе. Может быть, ты захочешь приехать.
Скарлатина? У моей Лизерль? Нет, нет, нет!
Дети часто умирают от скарлатины. А если и не умирают, то ужасно страдают от этой болезни. Шрамы, глухота, почечная и сердечная недостаточность, энцефалит, слепота — вот лишь некоторые из тех последствий, которые остаются у выживших.
Нужно ехать.
Вытирая слезы, я помчалась в спальню — собирать вещи. Снимая со шкафа свой чемодан, я услышала, как хлопнула входная дверь. Альберт пришел домой раньше обычного. Я продолжала укладывать вещи. Вечером уходил поезд на Арльберг, с которого начинался долгий путь в
Нови-Сад, а оттуда в Кач, где Лизерль жила с моими родителями: папа тоже приехал на лето в Шпиль. Я не могла тратить ни одной минуты на суету вокруг Альберта.— Долли? — недоуменно позвал он. Он привык, что я встречаю его у дверей.
— В спальне.
В спальню пахнуло дымом от трубки, а затем вошел сам Альберт.
— Долли, что ты делаешь?
Я протянула ему мамино письмо и снова стала укладывать вещи.
— Ты что же, едешь в Кач?
Я подняла голову, изумленная его вопросом. Как я могла не поехать?
— Конечно.
— И надолго?
— Пока Лизерль не поправится.
— Разве твоя мать не справится сама? Тебе нельзя так надолго уезжать. Настоящая жена не бросает мужа одного неизвестно на сколько. Как же я без тебя?
Я уставилась на него. Неужели он серьезно спрашивает меня об этом? Столько эгоистичных мыслей о себе, и ни одного вопроса о скарлатине или о том, как чувствует себя Лизерль. Где же его сострадание, где забота о дочери? Все, что его волнует, — собственные неудобства из-за моего отъезда! Мне хотелось закричать на него. Хотелось даже схватить его и трясти до потери сознания.
Но вместо этого я только сказала:
— Нет, Альберт. Я ее мать. Я буду ухаживать за ней, пока она больна.
— Но я же твой муж.
Я не могла поверить своим ушам.
— Хочешь сказать, что не отпустишь меня? — громко спросила я, уперев руки в бедра. Альберт был, кажется, ошеломлен. Он еще никогда не слышал, чтобы я повышала голос.
Он не ответил. Я что же, должна была по его молчанию понять, что он против? Мне некогда было разбираться с его эгоизмом или с какими-то нелепыми фантазиями у него в голове.
Я захлопнула крышку чемодана, схватила свои документы, надела серое дорожное пальто и шляпку. Взяв с кровати обшарпанный чемодан из кожи и жести, я выволокла его через парадную дверь и стала спускаться по крутой лестнице, что было нелегко при моей хромоте. Вытащив чемодан на улицу и махая проезжающему мимо кебу, на котором рассчитывала добраться до вокзала, я оглянулась на крыльцо.
Альберт стоял на верхней ступеньке и смотрел мне вслед.
Глава двадцать четвертая
Ужасная мысль не давала мне покоя с самого начала моего долгого путешествия в Кач. Не перегнула ли я палку с Альбертом?
Я ненавидела себя за эти мысли, но то, что я сорвалась, пошла наперекор его желаниям, пусть возмутительным и несправедливым, могло перечеркнуть все, что я уже сделала ради того, чтобы он наконец разрешил Лизерль жить с нами в Берне. Если, конечно, она останется жива после скарлатины. Не лучше ли будет как-то задобрить его? Мысль об этом была отвратительна, но мне никак нельзя было отталкивать его от себя. Особенно теперь, когда я подозревала, что снова беременна.
Днем, в три двадцать, поезд остановился на станции Зальцбург, в Австрии. У меня было ровно десять минут, пока идет посадка. Успею ли я за это время написать и отправить Альберту записку? Я решила рискнуть.
Пробившись сквозь толпу пассажиров, садящихся в поезд, я проковыляла по проходу, по ступенькам и дошла до ближайшего киоска. Взяла открытку с видом замка Леопольдскрон неподалеку от Зальцбурга и две марки по пять геллеров. До отправления поезда оставалось четыре минуты. Что же написать? Я обдумала несколько вариантов, но так и не смогла определиться.
Наконец я решила, как обратиться к Альберту — назвать его привычным ласковым прозвищем, чтобы дать понять, что я больше не сержусь, но не начинать сразу с извинений, — и тут раздался свисток. Я подняла глаза и увидела, что у поезд вот-вот тронется. У меня оставалась всего одна минута. Слишком долго я раздумывала над этой открыткой. Расстояние до поезда, с моей-то хромотой, казалось огромным, и меня охватила паника. Успею ли? Я бросилась бежать к своему вагону — к дочери, но тут путь мне преградил поток пассажиров, высаживавшихся из другого поезда. Пытаясь пробиться сквозь толпу, я запуталась своей хромой ногой в подоле собственной юбки и упала. Какие-то добрые старички, муж и жена, склонились надо мной, чтобы помочь подняться, но было поздно. Мой поезд уже отошел от станции.