Трапеция

Сюзан обсуждали это в больнице. Какой-то придурок накропал

душещипательную сказку – будто бы я покалечился на всю жизнь, больше не

смогу ни летать, ни даже ходить… Мы с Сюзан смеялись! А Барни Парриш

воспринял это всерьез. И застрелился, потому что знал, что это он начал всю

историю с тройными. Он просто не смог жить с этой мыслью и застрелился.

– Марио, нельзя же винить себя…

– А как он мог себя винить? Но он обвинил, и это была его жизнь. А я даже не

знал. Вот почему я хочу это сделать. Люди думают, что он неудачник, сдался. А

теперь у меня есть возможность сделать что-то в его память. Этот фильм

должен быть снят, Том. Я не вынесу, если его снова поставят на полку. Я делаю

это для Барта. И для Сантелли. Но больше всего я хочу сделать это, – он

сглотнул, – для Барни Парриша. В честь того, кем он был. И потому что он так

много значил для меня. И потому что из-за него я там, где есть сейчас. И если

мне придется рисковать, я рискну. Это будет не первый раз в моей жизни, когда

я рискую своей шеей!

ГЛАВА 16

Впервые в жизни Томми не рад был вернуться в дом Сантелли. Это было

единственное постоянное жилье в его жизни, а теперь оно оказалось в

некотором смысле испорчено. Ему постоянно казалось, будто за ними

наблюдают, будто ни одно слово или действие не остаются незамеченными.

Никогда еще они не работали так усердно. Они беспрестанно консультировались

с Люсией о трюках, которые выполнял Парриш и его брат, а некоторые из них к

настоящему времени стали довольно редкими. Как-то Марио горько сказал:

– Рэнди Старр проигрывает пари, если не называет этот номер «Летающие

Сантелли представляют Барни Парриша!»

Все нервничали. Стелла будто бы постоянно пребывала на грани слез, Марио

был суровым, раздражительным и требовательным. Один трюк, принесший Барни

Парришу известность, успел кануть в Лету: двойное сальто с полупируэтом в

конце – жуткая штука, для выполнения которой требовалось сойти с трапеции на

скорости пушечного ядра, сделать два сальто, на той же дикой скорости сменить

горизонтальное вращение вертикальным и из тесного клубка выпрямиться в

движение вверх. Томми этот трюк приводил в ужас. Вольтижер приходил к

ловитору неровно, и было практически невозможно поймать его так, чтобы

распределить напряжение на оба плеча поровну. Никто со времен Парриша не

проделывал подобное на манеже.

– Брось, Мэтт, – настаивал он. – Мы играемся с теми же вещами, которые

оставили Джима и Парриша на земле.

Но Марио был непреклонен.

– У Парриша получилось, а значит, это возможно. А если это возможно, мы это

сделаем!

«Ну да, получилось, – подумал Томми. – И где он теперь?».

Вслух он ничего не сказал. И все-таки продолжал гадать, не поддерживает ли в

Марио суицидальные намерения? Не стремится ли Марио закончить так же, как

Парриш? Толкает ли его внутренняя вина на самоуничтожение?

Это Анжело виноват. До его скандала Марио был в порядке.

Томми знал, что Анжело следит за каждым их шагом, и стал дерганым. Он не мог

расслабиться, даже когда они были одни в комнате за запертой дверью. Стоило

Марио коснуться его, как он напрягался. Марио злился, но Томми ничего не мог

поделать.

Всего несколько недель – и мы уедем со Старром. В дороге, вдалеке отсюда, станет лучше.

Барт уже снимался в первых сценах фильма. Марио сказал мальчишкам, что те

могут приходить каждый день – подтягивать то, что выучили за зиму. По какому-

то несчастливому совпадению Анжело сейчас не работал и каждый день, точный, как часы, приходил в зал: курил одну за другой сигареты и не спускал с них глаз.

Как-то Марио, не выдержав, подошел к нему.

– Черт побери, как насчет правила не смотреть без разрешения?

– Здесь может происходить что-то, чего я не должен видеть? – осведомился

Анжело.

Марио, вспыхнув, выпалил:

– Ничего подобного! И убери сигарету!

Анжело, пожав плечами, сигарету убрал, но через некоторое время Томми снова

учуял дым. Впрочем, Анжело, скорее всего, сделал это по рассеянности.

И все же что-то витало в воздухе, и они знали, что Анжело наверняка

перемолвился словечком с Клэем. Тот держался демонстративно недоверчиво и

соглашался присоединяться к Томми и Марио только в компании приятелей.

Как-то днем, когда все были в зале, Тесса шумно скатилась по ступенькам, ворвалась в зал и завопила:

– Мэтт, тебя к телефону! Наверное, тот человек из студии!

К счастью, в воздухе в этот момент никого не было. Марио нырнул в сетку, кувыркнулся через край и грозно направился к девочке.

– Тереза Сантелли, – начал он. – Сколько тебе лет?

– Тринадцать, – пробормотала та, втянув голову в плечи.

– Ты выросла в цирковой семье и не знаешь… Что ж, я объясню простыми

понятными словами, Тесса. Никогда, никогда, никогда не ори, когда кто-то на

аппарате. И если ты еще хоть раз выкинешь что-то подобное, я…

Он осекся и покосился на стоящего в дверях Анжело.

– Ты мне ничего не сделаешь, – надменно заявила Тереза. – Папа тебе не

позволит.

– Может, и не сделаю. Но я скажу Люсии, и посмотрим, что сделает она. А теперь

говори, зачем принеслась сюда с воплями.

– Тебя к телефону, – голос Терезы дрожал от подступивших слез. – Люсия

послала тебе сказать.

– Если бы из-за твоих дурацких криков у нас тут произошел несчастный случай, до

телефона бы еще долго никто не дошел, поняла? А теперь убирайся!