Одуванчик

Жизнь моя в столбе бесплотной пыли, В облаке, расплывшемся от слез, В зеркале, которое разбили, А оно очнулось и срослось. В комнате, как в солнечном осколке Озера, сверкающего сквозь Листья и ослепшие иголки, Пляшут пряди солнечных волос; Рыбаки спускаются по склону По траве, блестящей от росы; Папа говорит по телефону, Обреченно глядя на часы. Даже в зимней обморочной давке, В стеклах между варежек и шуб Тонкие секунды, как булавки, Падают, не разжимая губ; Но не зря в серебряном конверте Нас бесстрашно держат на весу — Как от ветра, спрятавшись от смерти, Одуванчик светится в лесу. 1994

Гроза

Серебряная солома Бьется в окно. Бледная, как полотно, Комната глохнет от грома. 1986

«Человек подходит к микрофону…»

Человек подходит к микрофону. Утро отражается в реке. Женщина летает над газоном, Полулежа в красном гамаке. Сонная Австралия. Зеленый Летний день. Залитый солнцем джип. Смуглый фермер, с детства умудренный Тайным знаньем бабочек и рыб. Не спеша потягивая виски, В кресле у окна сидит старик. Не спеша потягивая виски, В зеркале сидит его двойник. Девочка играет с обезьяной. Негр в очках копается в саду. Над зеленогрудою поляной Вьется белоснежный какаду. Если радость — это чувство света, Выстрели из фотопистолета В это небо, полное тепла, И оттуда с серебристым звоном На поляну рядом с микрофоном Упадет Кащеева игла. 1987

Фотография

В стеклянном воздухе торчит железный прутик; Асфальт, как солнце, светится, дрожа. На высоте седьмого этажа Минута прилепляется к минуте, Выстукивая светло-серый лес С травой и перевернутой листвою, Тропинкой, пустотой и дождевою Сквозящей кляксой пасмурных небес. И в этот лес, как будто в никуда, Уходит неподвижный человечек В плаще и с целлофановым пакетом, Бесцветным и блестящим, как вода. Его спина по цвету, как асфальт, И как бы безотчетно совмещает Прозрачный лес, который все прощает, И этот острый воздух из стекла. И нужно все расставить по местам, Уменьшившись до двух сплетенных свечек, Чтоб выяснить, что милость только там, Куда уходит фоточеловечек. 1986

«В толпе веселых палочек, в плену…»

В толпе веселых палочек, в плену Зеркальных сквозняков балетной школы, В прозрачности от потолка до пола, Придвинувшейся к самому окну. На улице, в кольце цветного слуха, В лесу, где память бьется на весу, Вибрируя, как золотая муха, Похожая на добрую осу Над яблоком в купе, когда часы Стоят, прижавшись стрелками к рассвету, — Две полосы серебряного цвета Над черным краем лесополосы. Разбившись насмерть в пелене тумана, Мы гладим хвою в глубине пробела, Где голоса летают над поляной, Проделав дырку в зеркале Гизела; Вдоль сосняка, сквозь сумеречный дым, По кромке дня пробравшись без страховки, Мы наяву стоим у остановки На воздухе, оставшемся пустым. 1995

«Там хорошо, где нас нет…»

Д.У. и Е.С.

1

Там хорошо, где нас нет: В солнечном лесу, в разноцветной капле, Под дождем, бормочущим «крибле-крабле», В зелени оранжевой на просвет. На трубе сидели не две, а три. Слава «И», отважившейся остаться. Здесь надежда, вера и правда братства Облаков, дрейфующих в Снегири. За столом сидели не два, а три. И всегда невольно, почти некстати Память? душа? — непонятно, но что-то внутри Вдруг становилось прозрачнее, легче, крылатей. Что-то как будто сдвигалось, всплывало со дна И возникало, зеркалясь, как сумерки в скрипе Сосен за окнами, смутно похожее на Оттиск бессмертья на выцветшем дагерротипе. 1992–1995

2

Там хорошо, где нас нет: В солнечном лесу, в разноцветной капле, Под дождем, бормочущим «крибле-крабле», В зелени оранжевой на просвет. На краю сиреневой пустоты Человек, как черточка на бумаге. Летчик, испугавшийся высоты, Открывает глаза в овраге. Воздух скручивается в петлю По дуге от чужого к родному. Человек произносит: «Люблю!» И на ощупь выходит из дому. Ночь, как время, течет взаперти. День, как ангел, стоит на пороге. Человек не собьется с пути, Потому что не знает дороги. 1992

«Он просиял и подошел к окну…»

Он просиял и подошел к окну, Дрожавшему от грохота трамвая, Вплетенного в живую тишину, Звенящую сквозь снег, как неживая. И вглядываясь в этот снег и свет, Упавший навзничь в неприютном сквере На комья грязи и клочки газет, На праведных и грешных в равной мере Прохожих без особенных примет, Он рассудил не рассуждать о вере, А просто верить в то, что смерти нет, А милость есть — как в жизни есть потери, Хранящие от сотни горших бед, С рождения дежурящих у двери. 1986–1997

«Облако, прошитое пунктиром…»

Облако, прошитое пунктиром; Черные отрезки в пустоте. Тишина, влетевшая в квартиру С непонятной вестью на хвосте. На шкафу слоновий желтый бивень; За окном висят наискосок Шелестящий гоголевский ливень И звенящий пушкинский снежок. На столе двенадцать сшитых писем; Вдалеке шершавый южный свет, Лунный блик на черном кипарисе, Виноградный белый парапет; Звездопад, сиреневые горы, За горами в тучах комаров Деревенский домик за забором Длинношеих солнечных шаров; Рядом в бесконечно чутком мире Суетится остренький Порфирий, Свидригайлов к Дуне пристает, А Ставрогин к Тихону идет, По дороге превратясь в площадку В камышах на берегу реки, Где старик в вонючей плащ-палатке, Замерев, глядит на поплавки. Клюнуло! Рыбак привстал, метнулся И с разбегу к удочке прилип; В тот же миг внучок его нагнулся И сорвал отличный белый гриб. Свидригайлов вовсе не для смеха Заряжает скользкий револьвер — Барин, мол, в Америку уехал… «Аз», «Добро», но всех главнее «Хер». Бабочка с хрустальным перезвоном Чокается с лампочкой и пьет Сумерки, как дачник чай с лимоном, А Ставрогин все-таки идет На чердак в соседи к пыльной швабре… В дальней чаще полыхает скит. Над столом на медном канделябре Кроткая карамора сидит. Облако, прошитое пунктиром. Поплавок, кувшинка, стрекоза. Тишина, влетевшая в квартиру. Широко раскрытые глаза. 1985

«Есть мир и Бог; мир, человек и Бог…»

Е.Л.Ш.

Сделай себе пару очков, которые называются «очками смерти»,

и через эти «очки смерти» смотри на все.

Савонарола

1

Есть мир и Бог; мир, человек и Бог; Открытость миру и открытость Богу; Есть камень у развилки трех дорог И путник, выбирающий дорогу. … Погибли все — и тот, кто захотел Разбогатеть и поскакал направо, И кто свернул туда, где власть и слава… Лишь тот, кто выбрал смерть, остался цел.

2

Есть лес и снег, пустыня и вода, Круг Зодиака, воздух, время года, Земля и небо, слава и свобода, Отчаянье и память, «нет» и «да». Есть ад и рай с его рукой-лучом, Пророки, маги, звезды, птицы, листья, Художник, гравирующий мечом, Боец-монах, сражающийся кистью: Зеленый север, желтый юг, восток Белее снега, красный запад, синий Слепящий Центр; молитва, пепел, иней И человек, который одинок.

3

Я полюбил тебя, бессонный человечек. Огромный коридор наполнен тишиной. В окне стоит зима, и черно-белый вечер Похож на зеркало основой ледяной. В колодце темноты скользят смешные люди. Прижавшись лбом к стеклу, не разжимая век, Тот мальчик видит все, что было, есть и будет. Над эллипсом катка порхает редкий снег. Есть только то, что есть; он встанет на колени, И двор под окнами, каток, асфальт, подъезд Окажутся на дне почти прозрачной тени Пространства-времени, похожего на крест. Есть только то, чего как будто нет. Внутри другой зимы я выбегу из школы, И он подарит мне очки Савонаролы, Чтоб я смотрел сквозь них на разноцветный свет. 1997