Требуется чудо
Шрифт:
– А школа?
– Я не пошла.
– Ну, мать, ты даешь...
– Александр Павлович, действительно несколько потрясенный, с размаху плюхнулся на скамью, и Наташа тоже позволила себе сесть - на самый краешек, вполоборота к собеседнику, как ее мама учила. Почему не пошла?
– Мне надо с вами поговорить.
– Ты давно здесь сидишь?
– Не очень. Какая разница?
– А почему не поднялась?
Наташа не ответила, только плечами пожала: мол, не поднялась - и все тут, интересоваться бестактно.
У Александра Павловича опять противно заныло в животе: то ли предчувствовал он, о чем разговор пойдет, то ли просто разволновался,
– А школа, значит, побоку? Нехорошо...
– это он по инерции: слышал, что в подобных случаях полагается говорить детям. А вообще-то ему до школьных занятий Наташи дела не было. Он, равнодушный, даже не спросил ни разу, как она учится.
– Кстати, как ты учишься?
– В смысле?
– не поняла Наташа. Она явно собиралась беседовать о чем-то ином, обсуждение школьных проблем не входило в ее планы.
– В смысле успеваемости.
– На "хорошо" и "отлично", - сухо сказала она.
– Мы что, мои оценки будем обсуждать?
Ноющая боль отпустила, и Александр Павлович неожиданно ощутил даже некую приязнь: вот же милая девочка, отыскала его адрес, приехала, ждала невесть сколько, в школу не пошла. И наверняка Валерии - ни слова.
– Что же мы будем обсуждать?
– спросил он, обнимая Натащу за плечи, но девочка вдруг напряглась, даже отодвинулась, и Александр Павлович немедленно убрал руку.
– А вы не догадываетесь?
– А я не догадываюсь.
– Я пришла поговорить о маме.
– А что с мамой?
– Александр Павлович прекрасно знал, что с мамой, но ведь должен же он был что-то спрашивать...
– Вы прекрасно знаете - что с мамой, - Наташа будто подслушала его мысли.
– Понятия не имею!
– Она - другая, я вам уже говорила. И виноваты в этом вы!
Прямое обвинение Александру Павловичу не понравилось.
– Знаешь, подруга, я за собой вины не чувствую. Никакой.
– Извините, я оговорилась. Не виноваты, а...
– Помялась, слово подбирая: - Ну после того, как вы к нам в дом пришли, она другой стала.
Все верно. Именно после того: слепой бы не заметил.
– Какой - другой? Ты можешь говорить внятно?
– Александр Павлович решил: с Наташей необходимо быть честным.
Это он, помнится, еще позавчера ночью решил, когда уснуть не мог. А пока тянул время, занудствовал по своему обычаю: стать честным с женщиной - на такой шаг мужество требуется, а его у Александра Павловича не в избытке, подкопить надо. И то ли "подкопил" он, то ли надумал сразу - в омут головой, но вдруг сказал: - Ладно, не отвечай. Я знаю, что ты имеешь в виду, прекрасно знаю... Но вот интересно: чем тебе не нравится такая мама?
Наташа отвернулась. Смотрела, как малыши толкались в песочнице, кто-то у кого-то ведерко отнимал, выл в голос: еще сопли не высохли, а уже делят имущество, сами себе проблемы создают. С детства и далее - со всеми остановками...
Наташа сказала не оборачиваясь:
– Мне нравится. Мне очень нравится. Я только боюсь.
– Чего ты боишься?
– Что вы уйдете - и она станет прежней.
Ах, умная девочка Наташа, взрослая мудрая девочка!.. И все же не могла она понять то, что мог понять Александр Павлович. Или иначе: хотел поверить, что понял.
– А с чего ты взяла, что я уйду?
– спросил и сам себя одернул: ты же хотел быть честным. Так будь!
– Нет, подожди. Наташа! Ты умная девочка...
– Он встал и заходил туда-сюда вдоль скамейки. Наташа по-прежнему на него не смотрела: вроде бы разглядывала малышей. Она не хныкала, ничего не просила, и от ее каменного
– Поверь, мама уже не станет прежней, не сможет, она нашла в себе себя, он говорил с Наташей как со взрослой, уверенный, что ей все ясно.
– Это главное: найти в себе себя, а мама очень долго не хотела ничего искать, ее вполне устраивало все, что происходит. А теперь, ты права, она изменилась. Может быть, чуть-чуть, всего самую малость, но ведь надо сделать только первый шаг...
– Странно, но он говорил не о Валерии. Вернее, не только о Валерии - вообще о женщинах. И плевать ему было на то, что слушательнице десять лет от роду. Главное: она слушала. И, похоже, верила, как он и просил.
– Самое трудное - сделать первый шаг, но после уже невозможно остановиться: это как снежный ком. Но страшно другое: никто не хочет делать первого шага. Никто! Все кругом говорят: надо, надо, иначе беда, а от разговоров - ни на шаг, прости за каламбур. А Валерия сделала... И это не кто-нибудь, а твоя мама! Ты же знаешь, как она ценит свою разлюбезную независимость, как она трясется над ней. И тебя тому же учит... Ты другая... К счастью...
– Вы уйдете...
– упрямо повторила Наташа.
– Ну при чем здесь я?
– почти кричал Александр Павлович.
– Я - ничто, никто, я для нее - трамплин, рогатка, катапульта: называй как хочешь. С меня только началось. Понимаешь: на-ча-лось! А дальше я не нужен! Ну, был бы другой, не я - все равно началось бы...
– Другой не мог. Никто не мог. А вы смогли...
И тогда Александр Павлович - кто, кто его за руку дернул?!
– решился. Выхватил из кармана "портсигар", нажал кнопку: тускло зажглось круглое выпуклое окошко на серебряном, с чернью, антикварном боку приборчика.
– Смотри, Наташа...
– Что это?
– Помнишь то чудо в цирке?
– Когда зал ожил?
– Да-да! Там был прибор "короля магов". А этот - мой. И я его сделал для того, чтобы мама стала другой. Сам сделал!
Наташа протянула руку к "портсигару", осторожно взяла его. Нелепо, не к месту, но Александр Павлович вспомнил цитатку: "берет как бомбу, берет как ежа, как бритву обоюдоострую..." К случаю цитатка подходила...
– Фонарик?
– Он только похож на фонарик. Но когда я включал его, мама становилась такой, как я хотел...
– он добавил: - Как ты хотела.
– И это - все?!
– В Наташином голосе был ужас.
– Все! Все!
– Александр Павлович испытывал странное, болезненное облегчение: выговорился, ничего не скрыл. Нет больше проблемы!..
– Включить...
– Наташа как завороженная смотрела на желтый глазок "портсигара".
– Да! Забери его. Насовсем. Держи у себя. Никому не показывай. Он твой. Только твой. Захочешь - включишь.
– А по какому принципу он работает?
Как ни был взволнован, а все ж отметил: мамина дочка, четких объяснений требует. А в цирке-то не требовала, на веру приняла...
– Какая тебе разница? Работает и работает. Ты как мама... Не открывай, не надо: другого я сделать не смогу. Знаешь: это было у меня как наитие. Чудо, если хочешь... Вдруг осознал: требуется чудо, - он невольно повторил слова Гранта, - и я его сотворил.
– А если сломается?
– Он никогда не сломается, не беспокойся...
Александр Павлович наклонился и легко-легко, чуть прикоснувшись губами, поцеловал Наташу в щеку. Щека была теплой и все же мокрой: и не хотела, а, видно, поплакала девочка, только незаметно, Александр Павлович ничего не углядел.