Третье небо

Что-то перещёлкнулось в голове у Демьяна, и он понял, что всё так же слышит ту музыку, на которую обратил внимание тогда на работе: простой, но завораживающий перебор струн; звуки эти, похоже, так и были всё время с ним.

Демьян потряс головой, но звон этот никуда не исчез.

Плохо.

Стриженая девка повернулась к врачу. С опущенной её руки, со скальпеля, капало на пол что-то тёмное.

– Шарики, – громко сказала она. – В термос. Быстро.

– Асмира, – сказал Герхард Рихардович; он так и стоял, прикрывая свой кубок. – Ты же не убийца.

– Мы уже сдохли! – закричала девка, показывая на пластикового; голос её сорвался. – Вот он мёртвый! И у тебя тут все мёртвые! Хоть и ходят! Жосур мёртвый! Выкачали! Я не буду больше! Всё! Иди! Сам умрёшь как шакал! Сейчас! Шарики! Быстро!

Лицо её так и осталось неподвижным, словно было разбито параличом; контраст между истеричным криком и этой оцепенелостью накрывал липким ужасом.

Она наклонилась, безо всякого напряжения подняла пластикового, – только сейчас Демьян обратил внимание, какая она низкая, щуплая – огляделась, и бросила тело на шкаф. Рука свалилась вниз и принялась маятником болтаться в стороны; девка приставила стул, забралась, аккуратно подоткнула руку, спрыгнула и снова посмотрела на врача.

Демьян почувствовал знакомый – как перед боем – прилив влажного жара к груди; того жара, который взвинчивает, будоражит, готовит к рывку. Но нужно было сдерживаться до верного момента. Демьян протяжно выдохнул, стараясь притушить внутренний огонь.

Герхард Рихардович, осознав, видимо, бесперспективность возражений, присел у себя там за столом, покопался в тумбе, насыпал какой-то мелочи на бумаги. Потом, осторожно обходя девку, – она механически поворачивалась за ним, как следящая камера, а с руки её всё так же срывались в пол редкие капли – подобрался к стеллажу, взял с полки большой китайский термос с красными цветами и ссыпал мелочь со стола в его широкую горловину.

– Инсулинок, – сказала девка. – Сумка.

Герхард Рихардович осмотрелся, добыл – двигаясь вдоль стен – из шкафа старомодный саквояж, распахнул его, сунул внутрь термос, насыпал поверх какой-то дребезжащей мелочи, и протянул всё это девке. Она махнула головой. А потом указала скальпелем – он был заляпан чёрным – на Демьяна.

– А я чего? – сказал Демьян.

– На выход, – сказала она. – Иди.

Они прошли коридором; Демьян, оглядываясь, видел, что девка ведёт Герхарда Рихардовича, уткнув скальпель ему в шею.

За дверями перетаптывались в ожидании конца смены охранники, но Демьян не успел никак предупредить их, потому что снова случился локальный взрыв, толкотня, суматоха, будто в комнату им разом выдохнул все свои лёгкие брахиозавр, и через пять секунд оба они оказались уложенными рядом, головы их были выровнены и направлены в потолок, а руки устроены параллельно телу.

Демьян сглотнул.

– Иди, – кивнула ему девка.

Они прошли дальше. Демьян заметил в коридоре, перед выставкой этих самых картин и скульптур по сто миллионов, желоба в стенах и полу: здесь точно было запирающее устройство, перекрывающее выход, да вот только нажать на кнопку оказалось некому.

В лобби, превращённом в магазин, тихо мурлыкал коммерческий эмбиент, а из-за витрин смотрела на них продавщица: низкая, смуглая, с влажными губами.

– Герхард Ри… – начала говорить она, и остановилась. – Пожалуйста… В этом нет никакой…

– Открывай! – крикнула девка. – Иди к дверям! Сдохнет! Сейчас!

– Рута, – хрипло сказал Герхард Рихардович. – Рута, будь так добра. Открой ей дверь, пожалуйста.

Демьян, подвинувшись так, чтобы девке не было его видно из-за Герхарда Рихардовича, присел, а потом ловко и бесшумно поднырнул ближе; тут случилось невнятное мельтешение, деталей не разобрать, причин и следствий не разлепить, всё как на ускоренной промотке, и что-то огромное бьёт Демьяна в лицо, опрокидывает, валит будто кеглю: это Герхард Рихардович, его метнули надувной невесомой фигурой, и они оба катятся, переплетаясь. Утыкаются в стену.

Демьян на секунду отключается.

Первым воспринятым ощущением для Демьяна оказалась успокаивающая магазинная музыка, наложившаяся в ритм на его внутреннюю; может, из-за этого, а может, и по другой причине время притормозило, растянулось, повернулось к Демьяну изнанкой. Предметы стали вдруг податливыми, мягкими – это ощущалось даже на расстоянии – масляными какими-то, но за этой внешней приветливостью и дружелюбием прятался дистиллированный ужас: Демьяну примнилось, что мир просел, обвалился, обнажил нечеловеческие свои, пустотные остовы, словно с пушистой игрушки ободрали набивку, а под ней – зловещие щёлкающие ножницы, лезвия и дисковые пилы, целящие в лицо.

Длинные секунды.

Рута за прилавками. Глаза её широко открыты.

Тихая музыка.

Входная дверь торжественно открывается, внутрь нехотя просовывается иллюзорное щупальце снега. На улице – позёмка, виден Мерседес, за ним кучно мурмурируют воробьи, а у двери – широкий мужчина, короткие волосы его слегка припорошены снегом, челюсть мощная, глаза узко посажены, как у гризли, взгляд увесистый, тусклый, он в расстёгнутой дублёнке, под ней – костюм.

Он смотрит внутрь, глаза его расширяются.

– Юрий Эдуардович, – гулко, замедленно тянет Рута.

Мучительные мгновения спустя гризли вкладывает руку в пиджак,

неторопливо изучает там что-то,

копошится,

тянет обратно,

тянет долго, нескончаемо, неспешно.

Рута тычет пальцем на девку, но гризли не нужны никакие указания: в руке у него пистолет.

– Сбегает! – Всё так же заторможенно басит Рута.

Ствол плавно, словно со стедикамом, поднимается, медленно выцеливает в девку, плавает, – влево, вправо, полупетля – наконец пыхает, дёргается вверх.

Демьян наблюдает – это невозможно! – как пуля-капля ввинчивается в воздух, чёрной размазанной точкой плывёт мимо Руты к девке; та невозмутимо смотрит пластиковым лицом, глазами своими пуговками, потом сноровисто подхватывает с витрины зеркало на ножке, хлёстко машет им от себя, как ракеткой для настольного тенниса, осколки россыпью взрываются в стороны, торжествующе бликуют, валко переворачиваются, слепят гранями.

Девка рвёт с места, вот она уже в проёме входной двери; одну полу дублёнки задирает вверх.

Гризли не успевает сопроводить её взглядом. Девки уже нет, а он мучительно медленно ведёт голову туда, где она была раньше.

Демьяна бьёт упругая волна звука.

Аттракцион закончился, мир вернул себе нормальную скорость, гризли вольно опустил пистолет вниз, – вокруг дрожит дымок – выглянул на улицу, поморщился, в движение выхватил телефон и одним тапом сделал вызов.

Демьян наконец откинул со своего лица руку Герхарда Рихардовича.

– Да вы охренели! – сказал он, повернул вбок голову, и нечаянно увидел глаза Руты; взгляды их переплелись, напряжённо загудели, завибрировали.