Три Маргариты

А наверное, знала, вдруг подумала Аля. Отец не пытался разыгрывать роль домоседа. Привык к экспедициям. Во время отгулов он дома тоже бывал редко. Но мать с отцом никогда не ссорились.

Рутина и соблюдение внешних приличий, традиции превыше всего! – в семьях Громадановых и Чуйко это наиважнейшие правила.

И вот Аля иногда надевает гранатовое с зеленью кимоно, делает себе крепкий кофе, тонкая полоска виски на дне стакана… и очень хочется завыть по-бабьи, когда никто ее не видит.

Хотя состоялось и образовалось, да. И библиотека не хуже Амброзианской, со старинными изданиями на верхних полках застекленных дубовых шкафов.

Взаимопонимание у них со Славиком есть, а понимания нет. Тоска и печаль, сокрытая от чужого глаза. Об этом она и рассказывает подруге Эмилии. Славик однажды увидел позабытый на кухне листок, спросил – что это?

– Это наброски к книге. Отдельные заметки делаю, у меня и плана для целого опуса нет. Так, время от времени. Ты же знаешь, я тоже пишу, баловство одно. Но учусь писать в непринужденной форме, давая волю творческой фантазии. Ой, это не моя фраза, я смешное вспомнила. Недавно мне симпатичная такая гражданочка в издательство рукопись книги принесла. Мемуаристика, говорит. Я взглянула на начальные абзацы, она пишет о себе, явно. Я тоже спросила, как и ты: что это? Она отвечает: моя автобиография в форме романа. Но я не сухо описывала события, а прикладывала творческую фантазию, давала волю художественному воображению. Так и сформулировала, представляешь? Я, кстати, подумываю о том, что в будущем мы могли бы печатать жанровые романы. Любовные истории. Вот я и тренируюсь иногда, гм, давая волю художественному воображению. Записки к Эмилии. Понятия не имею, кто она. Она и проституткой может быть, и аристократкой, и бакалейщицей. Нет, наверное она не бакалейщица все-таки, что-то более мягкое надо для нее найти.

– А почему не актриса странствующего театра? Или циркачка? – Славик засмеялся тогда, и Аля к нему присоединилась, они пришли в прекрасное настроение и поцеловались по-настоящему, как в голливудских фильмах, с длинными чавкающими причмокиваниями. Продолжительный поцелуй, затянувшийся.

Аля осторожно высвободилась, у нее перепад настроения снова. Засела в голове фраза случайной посетительницы, вот как въестся глупость какая-то. Но если бы Славик мог в актах интимной близости прикладывать хоть немного этого самого «художественного воображения» и «давать волю творческой фантазии»!

И не объяснишь ведь. Он у нее первый мужчина, она у него первая. Так и живут, как Адам и Ева, от яблока вкусившие, но несмотря на «супружеские долги с исполнением» – в полном неведении, что бывает пылкость и страсть.

Переводчик

Жизнь помотала Виктора Прилуцкого изрядно. Начался путь во Владивостоке, на краю света – здесь же и продолжается. Вокруг мирные жители – а он бывалый вояка, вернувшийся в родовое гнездо отдыхать от жестоких боев. Но нет отдыха, и крайне редко предается он воспоминаниям о минувших днях. Зрелый, многое повидавший мужик, закаленный в боях и полный сил для новых подвигов. Все чаще говорили ему, что становится похож на Ивана Сусанина. Странно, никто ведь не знает, как вотчинный староста выглядел. Далекий шестнадцатый век.

Виктор талантливый – или, скорее, способный, – потому что талантов ему выделено щедро, и если бы хоть один из них развивать с усердием, то мог бы из него великий человек получиться. Или выдающийся, на худой конец. Но это не в его характере – прилагать усилия. Науки, языки и искусства давались легко, и шел он по жизни, насвистывая. А образ серьезного и чуть ли не мхом поросшего кряжистого мужчины привычно вводил окружающих в заблуждение. Небольшой аккуратный нос ровно посреди крестьянского лица, пухлые щеки и губы четкой формы, хотя очертания его рта уже давно рассмотреть трудно. Усы и бороду Виктор отрастил чуть ли не сразу после тридцати трех, тогда и пошли восклицания, что он вылитый Иван Сусанин. Кудрявые каштановые волосы обрамляли удлиненные, светящиеся то ли улыбкой, то ли хитрым умыслом глаза. Запрятанные под лохматыми бровями, они придавали облику лукавое выражение, хотя скорее это ирония, он неисправимо ироничен.

Не так, как отчаявшиеся люди ироничны иногда, из самозащиты. Ироничен легко, небрежно. Никто не мог и подумать, что на самом деле он угрюм наедине с собой. Друзья считали, что Витька ироничен даже во сне. А девушки его побаивались. Мощная шея, про такую говорят «шире головы», переходила в натренированные бицепсы, рукава футболки натягивались до треска. Без повода его никто не обижал, да и насмешничать не рисковали. Вроде внешне прост, а насквозь видит. Легкий прищур – не ленинский, а именно сусанинский – вызывал настороженность. Да, никто не знает наверняка, как на самом деле выглядел проводник заблудившихся французов. Но образ у каждого сложился.

Прозвище, впрочем, не прижилось. Соображал Виктор быстро, реакция мгновенная. В доли секунды понимал, кто перед ним, чего от собеседника можно ожидать, но виду не подавал. Сильная личность.

Медаль после школы Виктор не получил, но гуманитарные науки, как и физкультура, на высоком уровне шли. Во всех школьных соревнованиях он побеждал, на турнике подтягивался несчитанное количество раз, на филологических олимпиадах его работы зачитывали вслух. Дальневосточные школяры должны были перенимать непринужденность слога и восторгаться общим объемом эрудиции. Брать пример с местного интеллектуала. А Витька на интеллектуала и не похож – озорной парень, любой инцидент в шутку превратит, за девчонками ухаживал, но не дразнил их, был галантен и выдержан.

Цветы или коробка конфет от всегда небрежно и стильно одетого Прилуцкого – это мечта одноклассниц. Но дальше конфет и цветов, встречи в кафешке и дискотечных радостей дело не шло – серьезных чувств он ни к кому не проявлял.

Его на самом деле интересовали только языки, живопись и литература. И архитектура, как же без нее.

Этот же самый вывод: серьезных чувств от улыбчивого русского не дождешься, – чуть позже сделают однокурсницы в Париже. «За особые достижения в изучении русской и французской литературы» он после очередной краевой олимпиады получил целевое приглашение в Сорбонну. Но в течение года от него требовалось не только совершенствовать язык и знания по истории Европы. Французский у Виктора и до Сорбонны был неплох, поэтому ему предложили участвовать в программе по обмену студентами на том условии, что не менее двух раз в месяц он берет на себя обязательство читать лекции. Легенды родного края, литературные памятники – к примеру. Как факультатив. Идея проста – продемонстрировать западным учащимся парня с Дальнего Востока. Хорошо образованного, умеющего изъясняться с изяществом. Как дрессированного медведя на ярмарке показывают, усмехался он про себя.

Стоит ли говорить, что его выступления были диковинкой, посмотреть на него сбегались студенты чуть ли не со всех факультетов! Юные уроженки Парижа и провинциалки, живущие в общежитии, наперебой старались вызвать его интерес.

«Там были девочки – Маруся, Роза, Рая», – хороший друг отца Виктора, капитан дальнего плавания, вечно эту песенку напевал; он родом из Одессы, а служил во Владивостоке. Виктор и теперь эту же строчку напевает, вспоминая парижские дни. Кому-то девчонки выказывали полнейшее небрежение, а перед Виктором легко открывались двери и сердца. Сердца его меньше интересовали, больше одного раза он крайне редко являлся к одной и той же красавице. Скучал на встречах, не до того ему было.

Жить в Париже сложно, жилье дорогое, работы постоянной в перспективе не найти. Наслаждаться климатом? Слоняться по элегантным кафе? Трепетать при виде мемориальных табличек и платить несусветные деньги за комнатушку с низкими потолками? «Там были девочки – Маруся, Роза, Рая…». Француженки изящны, но беспредельно эгоистичны, их интересует быстрый секс, а после него они, если согласны на продолжение отношений, претендуют выстраивать их по принципу полного подчинения дикого медведя, паренька из далеких краев. Дрессировщицы. Или вдруг полное к нему равнодушие. Какое-то невменяемое равнодушие, амебное. Искра не высекается, не возникает.

А вот полезные для карьеры знакомства возникали пусть не на каждом шагу, но часто.

Опыт выступлений перед аудиторией научил его открытости и умению говорить доходчиво для тех, кто, возможно, вовсе не осведомлен о предмете его рассказа. Виктор обрел способность выстраивать материал так, что присутствующие переставали шептаться и кашлять, ерзать и перемигиваться – его слушали. А он, чувствуя внимание собравшихся, – заводился, был неотразим! Как оратор. Худенький, слегка долговязый и верткий, энергичный. На него рисовали карикатуры, распространяли их в университете (во Франции исторически сложилось: пародийные рисунки и памфлеты – признак популярности), на лекции приходило все больше слушателей.