Три Маргариты

Понятно, что привилегированность его положения теперь заработана им самим.

Глаза родителей светились от счастья.

А Виктор привыкал к изрядно подпорченным перестройкой дальневосточным пейзажам. Советский конструктивизм, он так это называл. Климатически от Лондона мало чем отличается, зато родные места как-никак. К часовому поясу разве что привыкал трудно.

Часами бродил по городу. Кроме водных просторов, набережных и диких пустынных пригородов ничего не радовало. Серые постройки, соцреализм с его невесть кем придуманными вытянутыми линиями. Не складывался город в целое. Виктор понимал, что уехать, пока родители здесь, он не имеет права. Долг платежом красен, старики нуждались в уходе. Сбережений у них не оказалось, отец к новым условиям жизни не готовился. Но Виктор достаточно зарабатывал, для него очень важно было, чтобы родители не страдали от перемен. Отдыхали они в хорошем санатории, как и раньше. Огромная квартира содержалась в образцовом порядке, ремонты Виктор организовывал вовремя. Отец выписывал книги и журналы из столицы, следил за новостями, писал воспоминания. Мать по-прежнему обеспечивала уют.

Для них ничего не изменилось, заслуженный отдых после долгих трудовых лет. С новыми правителями разбирался сын, и это правильно. Родительская уверенность придавала сил, как и раньше. Хотя он уже не подросток, подающий надежды, но отец и мать рассуждали именно так: мы воспитали достойную смену, Виктор не подведет.

И он не подводил, что порою бывало непросто. Понимал, что вынужден соответствовать отцовским представлениям о себе. Но к этим размышлениям прибавлялось неожиданное: он здесь любим, это главное. Его привязанность к семье ощутилась остро.

Виктор наслаждался тем, что у него есть близкие, – раньше были только гонка, спешка, неизлечимый страх не успеть. И ведь не зря спешил!

Сейчас можно расслабиться. Но сейчас, не раньше. Париж и Лондон его научили многому. В таком сумасшедшем ритме здесь, во Владивостоке, никто не жил. Он успевал больше любого сотрудника, не прошедшего за рубежом школу мужества и постоянной занятости.

Но «по независящим от него причинам» через пять лет Дальневосточный офис закрыли: финансирование вещания в России прекращено. Виктор в переговорах с Лондоном уяснил только то, что решение принято окончательное и работы теперь у него нет.

Тревожно и непривычно. Можно, конечно, остановиться на месяц-другой, но отдыхать Виктор не обучен. Он тут же устроился на местное радио. Приободрился: молодежные программы о современной музыке, о живописи, об архитектуре его увлекли. Делился накопленными знаниями с теми, кто лишен возможности получать собственные впечатления, – у него появились постоянные слушатели, его эфиры становились все популярней. Успех!

Но оплачивалась работа скромно, денег не хватало. Стал подрабатывать в глянцевом журнале, ему предложили шеф-редакторство. Через какое-то время у Виктора уже несколько мест работы, пишет и редактирует, ведет свою радиопрограмму. А средств по-прежнему недостаточно, это раздражало. Он не привык думать о деньгах, родители тем более не приучены к лишениям.

Виктору очень важно, что как взрослый мужчина он полностью состоялся.

Забота об отце с матерью – это его семейная жизнь.

Переводы отдельных статей он и раньше делал по необходимости – английский и французский у него на уровне. Когда ему предложили перевод большого труда – воспоминаний американского генерала о Второй Мировой войне, он тут же согласился. Дополнительный заработок необходим, хотя именно потому он и получил эту работу, что переводчики из отдаленных районов оплачивались в два раза скромней, чем столичные. Но по деньгам выходило нормально, жалоб нет.

Теперь его день не просто наполнен, а переполнен – тексты для газет и журналов, программа на радио, труд переводчика. Стало понятно, что чем-то надо жертвовать. Поразмыслив, он оставил только то, что не мешало свободному графику – статьи, журнальные публикации, переводы с французского и английского, – тем более что заказы поступают все чаще. Виктор числил графоманом того американского генерала, написавшего книгу, но впрягся не на шутку, работу сделал на совесть. Приняли текст. В результате имя Виктор Прилуцкий включено в информационную переводческую базу, пусть маленькая, но победа. Что-то вроде признания.

Редакторы разных издательств к нему обращались, но мемуарная литература – его конек. Такие книги предпочитает его отец, с материалом интересно работать, не нужно биться над проблемами авторского стиля, важно воссоздать текст в точности. С языка на язык художественная литература перекладывается с большими вопросами к переводчику. Чаще всего получается текст непризнанного писателя, создающего свой вариант по сюжетной канве.

В конце концов Виктору полюбились новые обстоятельства его жизни. Никакой обязаловки, он может работать по ночам, а утром – гулять с этюдником, делать зарисовки приморских пейзажей, что стало привычкой. Он еще в Париже брал уроки живописи у знаменитости, тогда это был каприз сорбоннского профессора, которому забавно работать с русским мальчишкой. Но основы он Виктору объяснил играючи.

Теперь есть время для развития – у Прилуцкого список излюбленных утренних маршрутов, он без конца делает зарисовки улиц Владивостока. Вначале много экспериментировал, смешивая принципы импрессионизма и супрематизма. Что-то получалось, что-то нет. Его ориентиром постепенно становился русский авангард, где традиции древней живописи органично соединялись с цветовыми ритмами, резкими линиями новой эпохи. Соединение прошлого и настоящего указывало дорогу к будущему. Мостик. Выходило нечто совершено новое. Эклектика? Да нет, новая живопись. Направление, кстати, так и не получившее развития. Захлебнулось, оборвалось.

Страсть – картины Петрова-Водкина, Виктор копировал их, набивая руку. Зачем? Ну может же у него быть увлечение, хобби. Раньше не было возможности заниматься этим, сейчас урывал время в течение дня, своего рода отдых. Делал бесчисленные автопортреты, как Ван Гог. Интерпретируя образ в манере разных художников. Ему интересно видеть себя стороны, сопоставлять варианты. Забавно, весело, увлекательно, черт возьми!

Его комната в квартире семейства Прилуцких постепенно стала мастерской начинающего художника. Отец только посмеивался, разглядывая новые и новые этюды. В сыне ему нравилось абсолютно все, и увлечение живописью было предметом обсуждения за семейными обедами по воскресеньям. Отец теперь реже выходит из дома, продукты покупает Таисия Ивановна. И Виктор часто возвращается «с этюдов», чуть ли не в зубах зажав пакеты с провизией из ближайшего супермаркета.

Покой и благополучие родителей – главная задача в жизни, такая формулировка его по-прежнему вполне устраивала.

Кратковременные романы, как в Париже и Лондоне, у него случались и теперь, но его по прежнему не покидало неприятное для него чувство… – да, именно это было истинным: не любовь к новой поклоннице, а чувство потерянного времени. Он начинал говорить о работе, о живописи, о своих экспериментах с компьютерными рисунками – чудеса «из машины» его заметно увлекли, он мог ночами напролет делать фантастические композиции, экспериментируя с программами, – а девушки мечтали о быстром замужестве, считали кратковременную историю началом большой любви. Он будто обманывает тех, кто оказывается рядом. Общение давало ему вдохновение, но чувствовать себя лжецом не привык.

В университетских коридорах столкнулся как-то с бывшей одноклассницей, нос к носу. Тамара помнила его, а он не сразу ее узнал. Потом встречались иногда, девушка была молчалива и, как ему казалось, принимает ни к чему не обязывающие отношения легко. Понимает.

Но, как выяснилось, не было понимания вовсе. В какой-то момент, – а запарка тогда была суровой, он и думать ни о чем не мог, кроме работы, – Тамара заговорила о желании родить ребенка, о семье. Она уверена, что они жених и невеста, чем Виктор глубоко потрясен. Его снова упрекнули в обмане, когда он решительно пресек ее разговоры о долгой совместной жизни. Нет, нет и нет! Я занят, Тамарочка, я очень занят. Она обиделась и перестала отвечать на его утешительные звонки.