Триада

С тех пор много-много Эгар пролетело. События былых времен оказались погребены так глубоко в памяти людей, что даже при всем своем желании они бы не смогли их оттуда извлечь, не исказив до неузнаваемости. Но извлекать и не понадобилось. Латосы всегда с радостью забывали то, что приводило их в смятение. Потому и жили они в большинстве своём счастливо.

На 1149-ую Эгару Третьей поры небо с землёй сошлись так, что и без того суетливый Торгован совпал с прекрасным праздником Триады – Светоднём. Торговля обещала быть невероятно удачной, ведь торжество собирало в городе жильцов всех соседних деревень и поместий, мечтающих о развлечениях и вкусном угощении.

Солнце клонилось к горизонту и превращалось из золотого в ярко-оранжевый. Оно освещало весь Гаавун и его главную улицу – Баник, на которой копошились лавочники и уличные торгаши. Одни аккуратно складывали товар в тележки, собираясь увозить домой, другие, ругаясь под нос на вялую торговлю, сворачивали свои палатки. Третьим повезло больше – закончив рабочий день, они просто закрывали лавки на замок и, довольно притоптывая, шли по домам.

Одному же из гаавунских фонарщиков, Пивси, выпала другая работа. Городской совет поручил ему украсить всю огромную улицу к празднику. Пивси кряхтел, неуклюже развешивая на каштанах маленькие фонарики – белые и голубые, и половину улицы уже одолел, но деревья никак не хотели кончаться. Тогда он переставлял лестницу и снова принимался за работу. Он покраснел, точно индюк, и то и дело вытирал капли пота, выступающие на его морщинистом лице. Из-за русой копны волос остальное тело смотрелось лишь скромным приложением к здоровой голове. Казалось, что вот-вот она перевесит, и Пивси брякнется на газон.

Один за другим, деревья надели на себя праздничный убор. Спустившись с лестницы, Пивси с оханьем опустился на землю и прислонился спиной к старому каштану.

– Проклятый Светодень! – только и смог выдохнуть он.

Напротив Пивси, освещённые закатным солнцем, копошились лати-торгашки. Они щурились от света, прикрывали глаза руками и бранились себе под нос. Услышав слова Пивси, одна из них, немолодая, высокая и румяная, повернулась к нему и упёрлась руками в широкие бока. Тётка Кафизель, одна из влиятельных на рынке, говорила так, что все замолкали. И сейчас замолкли, когда она сказала:

– Утром носился, точно заяц, небеса прославлял, а теперь уже проклятый Светодень?

Пивси махнул рукой.

– Давай, поговори. – сказал он. – Языком-то ещё не начесалась за день. Другим-то не занимаешься.

– Ты, старый дурак! – усмехнулась женщина и поправила платье на потных плечах. – Я тут работаю. Это ты у нас на пожилом жалованье. Отдыхаешь. В тенёчке с украшениями играешься.

– И вовсе не играюсь я. – обиделся старик. – Сердце, кажись, так и выскочит сейчас.

– Как выскочит – ты беги да лови. – сказала тётка Кафизель. – А то убежит.

Женщины рассмеялись. Пивси вдруг вытянул шею и уставился на улицу.

– Это вам, лати, бежать надо. Глядите скорее, дежи-красавцы идут! Ох! Мужики с большой буквы!

Будто по команде, женщины побросали свои мешки и оглянулись. На улице было пусто.

– Дурак ты, Пивси! – сказала тётка Кафизель и плюнула себе под ноги. – Заняться тебе нечем.

Пивси захихикал и положил голову на колени.

– А Джерис одна не посмотрела. – хитро заметил он. – Чего, навидалась дежей?

Ему отвечала маленькая лати с длинными светлыми волосами. Она была худая и такая белокожая, что казалось, будто просвечивает насквозь. На Пивси посмотрели злые зелёные глаза.

– Одного Тарреля вашего увидишь – на всю жизнь хватит. Как славно, что не видать его давно. Уже всему Гаавуну от него тошно.

– Вот и нет. – обиделся Пивси. – Ты, Джерисель, моего паренька не обижай. Тётка Разель помрёт – один он у нас дежа останется. Хороший он. Красавец.

Джерис закатила глаза и затянула пояс на широких воздушных штанах.

– Красавец, да. С головой пустой. В красоту всё ушло.

Пивси нахмурился и поднялся.

– Неправда! Род Таррелей уважаемый. Инженеры все. Поголовно.

Лати расхохотались, глядя на Пивси. Тётка Кафизель, утирая слёзы, выступившие от смеха, сказала:

– Это ж где он инженер? Какие шестерни он крутит у девок в постелях, а?

– Ничего не крутит он. – гордо сказал Пивси. – Дежи такие, что вам рядом и не стоять. Хитрые они и умные. Из любой передряги вылезут – не замараются.

– Ну так расскажите нам. – усмехнулась Джерис. – Сколько сказок рассказываете, да ни одной про умного дежу не было.

– Было, рассказывал! – упрямился Пивси. – Не помните ничего. И не сказки это всё. А истории правдивые. Вот только старые.

– Это те, что твой дед-дурачок тебе говорил? – рассмеялась тётка Кафизель.

– Цыц, скверная баба! – ударил Пивси кулаком по дереву. – Деда моего ты не трожь! Он у меня рыбаком был, со многими общался, многое знал. Вам до него… Далеко, в общем, вам до него. Что тут говорить, если вам, бабам, даже загадки простые не под силу.

– Это какие такие загадки? – заголосили женщины.

– Да вот, самая обычная. Отчего солнце ночью прячется?

Тётка Кафизель закатила глаза и ещё быстрее стала паковать свои тюки.

– И нет у тебя ещё мозоли на языке с этой загадки? Тошно всем от неё. Хоть бы раз ответ сказал.

Пивси захихикал.

– А мой дед в своё время отгадал. И я потом отгадал.

– У вашего деда, небось, волос чёрный был, раз так умён? – спросила Джерис.

Пивси закряхтел от раздражения.

– Полнее раньше жилось. – сказал он. – И люд интересный был. Не заскучаешь. Вам-то, молодняку, хоть бы что – вы только нынешний уклад знаете. А я, как только ложку в руках держать научился, уже все рассказы деда своего наизусть рассказать мог. Чувствую, так сказать, принадлежность.

– А что б сказал твой дед на то, что его умный внук в фонарщики подался? – спросила Кафизель.

Пивси отвернулся.

– Мой дед славным мужиком был. – пробормотал он вполголоса, но так, что б его слышали. – И с аргвалами он водился, и с дежами. За своего приняли. Друзья у него были какие-то влиятельные. Вроде как, владыка сам. Не просто так. А потом, как 87-ая Эгара настала, так и пропали все. Пришёл летоход один, да почти пустой. Искали, конечно, остальной-то народ, но не нашли никого. Даже на мой век попадались смельчаки – на Деджу кораблями уплыть хотели – да куда там! Нет там ничего, один океан. Эх, рассказывал дед мне, какие Торгованы были – нам и не снится сейчас такое! Уйма чудес было – не счесть.

– Уж не таких ли, какие Таррель на ярмарку привозит? – спросила тётка Кафизель.

– Да то, что он сюда приносит это – тьфу! Ерунда! – горячо ответил Пивси.

Ему не терпелось рассказать одну-другую историшку, но без уговоров слушателей давать волю языку он не хотел, а только многозначительно кивал головой, приговаривая: – Да, да… такое у нас бывало! – и прикрывал глаза.

– А дежи глупые бывали? Про такое послушала бы. – сказала Джерис.

– А вот и нет! – выпалил Пивси и разразился речью: – Был, значит, дежа один. С Аргваллиса он приплывал одно время, в последние годы перед концом Торгована, ну и пропал, соответственно, вместе с остальными. Так говорили, что он в плену у сатдунов был – не дружат же дежи с сатдунами – и поймали они его, чудом жив остался, сбежал. Да вот только сбежал не с пустыми руками, а удалось ему прихватить кое-что с собой. Говорят, с сатдунами лучше дружить, а не бороться, неведомая сила у них какая-то есть, да и непокорные они. Представьте, если б у нас на Эллатосе был народ такой, что не принадлежит и не служит никому, да при том может все земли на колени поставить? Вот. Ну, значит, повздорил с ними хорошенько этот дежа и кинули его в подземелье, уж на растерзание кому оставить хотели или гнить под землей – неизвестно. А он всё примечал – каждое слово сказанное, каждую птицу, пролетевшую за окном, каждого охранника и ключеносца. Понял он, что нет равных сатдунам в слухе, а вот глаза частенько их подводят – пуще всего, когда мрак и темнота спустятся. До того случая не приходилось ему с сатдунами встречаться, только с чужих слов слышал, потому и пришлось всё разведывать самому. В итоге, удалось ему все-таки сбежать оттуда одной ночью…